Николай Кораблев разделся первый и кинулся в воду.
— А вы в пластуны годитесь! — крикнул ему Михеев. — Сильный. Жирок есть. Но его быстро сбили бы, — и, раздевшись, с сожалением произнес: — А я вот квадрат какой-то… Перед войной был в Кисловодске, так приехал оттуда как рюмочка, — он обеими руками провел по бокам. — А теперь вот опять… Эх, это все Егор Иванович, — непонятно закончил он и бултыхнулся в воду.
Искупавшись, они через лес направились к Коновалову, блиндаж которого находился на обочине полянки, ловко замаскированный зеленью. Войдя в блиндаж, Николай Кораблев при свете маленькой электрической лампочки увидел небольшие нары, стол. У стола капитан и боец. Перед ними ящик из фанеры. При появлении Михеева они встрепенулись, вытянулись, крича:
— Здравия желаю, товарищ полковник!
— А-а-а… — протянул Михеев. — Ты вот с чем-то тут возишься, а пластуны у тебя разбежались.
Капитан — молодой человек, с курчавыми волосами, с глазами, не утратившими задорного блеска, — улыбаясь, возразил:
— Не верю, товарищ полковник.
— Я распустил их. Что?
— И правильно: трудно им под землей сидеть. Подарки рассматриваем, — пояснил капитан и, выхватив из-под стола табурет, сказал: — Садитесь, товарищ полковник.
Михеев, показывая на капитана, обращаясь к Николаю Кораблеву, проговорил:
— Вот он, наш Коновалов, — и тут же, как бы забыв об этом, сунулся к ящику: — А ну, а ну! Что вам прислали?
В ящике были платочки, расшитые вкось и вкривь, видимо неопытными руками, мешочки для табаку, табак, махорка и рядом с табаком конфеты «Мишка». Надписи были почти все одинаковые: «Приезжайте домой с победой!», «Приезжайте скорее домой, соскучились мы по вас!», «Бейте проклятых фашистов и скорее приезжайте домой!»
— Девчата прислали, — заинтересованно роясь в вещах, отыскивая адрес, — уверенно произнес Михеев. — Девчата! Ребята не положили бы табак рядом с конфетами: знают, что такое табак. Эх, адресок забыли! Да нет, вот, вот! — закричал он и быстро развязал мешочек, высыпая тыквенные семечки.
Вместе с семечками выпала и записочка. Михеев торжественно прочитал: «Дорогие товарищи! Я у бабушки выпросила тыквенных зерен и посылаю вам. Бейте проклятых фашистов! Нина Чудина, ученица четвертого класса девятой саратовской школы».
Несколько минут в блиндаже было тихо: в это время Михеев, Николай Кораблев, Коновалов и боец Еремин мысленно находились там, в Саратове, в девятой школе, около Нины Чудиной…
— Да, да… — крякнул, нарушая тишину, Михеев и сел на табуретку, поскрипывая ею. — Ну, а во второй что?
— Здесь что-то булькает, — тряся посылку и прислушиваясь, проговорил Коновалов.
— Ага! Булькает? Открывай, открывай! — поторопил Михеев.
— Посылку быстро вскрыли. В ней оказалась копченая колбаса, аккуратно завернутая в тонкую белую бумагу, и три бутылки коньяку.
— Вот это шарышка! — весело закричал Михеев. — А кто, кто прислал? Ищи!
Коновалов разорвал конверт и, прочтя, сказал:
— Какое странное совпадение. Все это послал скульптор Меркулов, Сергей Дмитриевич. Я еще как-то позировал ему. Что пишет? «Товарищи! Не знаю, кому попадет мой коньячок, но выпейте и меня вспомните. Я сам люблю коньячок, но сейчас мне нельзя: сердце болит. Так выпейте вы».
— Выпить, значит, велел? — шутя, прокричал Михеев. — Приказ надо выполнить. Ну, что есть в печи, на стол мечи.
Они пообедали у Коновалова, распили бутылку коньяку, от которого не смог отказаться и Николай Кораблев, затем побеседовали с бойцами и часов в восемь вечера ввалились к себе в хату.
Тут их встретил Егор Иванович. Он засуетился, забегал, накрывая стол, вытаскивая откуда-то тарелки с полуотбитыми краями, ложки, разрозненные ножи. Разложив все это на столе, он кинулся во вторую комнату и вскоре вышел оттуда, торжественно неся открытую кастрюлю, из которой валил запах русских кислых щей с мясом.
— Не хочу: я уже обедал, — виновато и даже растерянно проговорил Михеев, то есть он проговорил так же, как говорит муж жене, где-то задержавшись и что-то набедокурив.
— Вон оно чего, — ставя кастрюлю не на стол, а на табуретку, пробасил Егор Иванович и, подойдя к окну, сел на скамейку.
Сел, положил огромные руки на колени, уставился в окно и одеревенел.
Михеев стащил с себя сапоги, лег на кровать, сказал:
— Николай Степанович, ложитесь и вы. Отдохнем малость.
— Спасибо, — ответил тот и прилег на свою кровать.