– Как же быть теперь?! – схватился руками за голову Мард.
– Ой, да что же ты так …?! Я ж говорю, не пропадете! Не сокрушайся ты так! – начала Напима успокаивать его, но тут же умолкла, увидев каким взглядом он на нее смотрит. Это был взгляд муки и страсти.
– Напима, а пойдем с нами! Пойдем, милая! – вдруг сказал Мард.
Его поддержали другие юноши:
– Правда, Напима, пойдем!
– Пойдем с нами! Ты нам так нужна!
– Что мы без женщины делать будем?!
– Мы тебя защищать, беречь будем!
– Самые лучшие куски мяса давать будем!
– Ты говоришь, мы не пропадем. Как же не пропадем – без женщины? Если ты, правда, не хочешь, чтобы мы пропали, то пойдем с нами, – аргументировал свое предложение Мард. Оно не понравилось только Молону: тот желал избавиться от надоевшей ему опеки матери, понимал, что безопаснее жить ей будет, конечно, в стойбище, а, главное, не хотел ее видеть наложницей своих друзей.
Все более поддаваясь нахлынувшему жару похоти, Мард взял Напиму за руку. Женщина отдернула ее. Она удивленно взглянула на него и на других молодых людей. Затем посмотрела доброжелательно-понимающе, но с усмешкой.
– Дураки, – произнесла женщина и улыбнулась жеманно. Повернулась и пошла прочь отсюда к стойбищу. И шла она так, как никогда не ходила – осанисто, слегка повиливая бедрами, походкой «от бедра» как бы сказали сейчас. И было на что посмотреть, потому что, как говорилось выше, первобытные женщины быстро увядали лицом, но не телом. С пронзительной тоской смотрели юноши ей вслед. Мысль о том, что теперь навсегда придется расстаться с надеждой на обладание женщиной была невыносима.
«Что это я…? Что это нашло на меня?» – вдруг подумала Напима и пошла как обычно. Но даже в этой ее самой обыкновенной походке было слишком много того, что вызывало в молодых людях сильнейшее вожделение, дурманило им головы, необычайно влекло их недоступной сладостной тайной.
Но вот Напима остановилась, повернулась и бросилась обратно. Теперь лицо ее было сильно покрасневшим, сморщенным гримасой страдания, став еще более старческим и некрасивым.
Вернувшись, она схватила в судорожные порывистые объятия сына и с плачем стала умолять его беречь себя, быть осторожным на охоте, главное, не охотиться на хищников, зубров и вепрей, в борьбе с которыми так часто гибли охотники.
– Иди, иди, мать… Не пропаду, не бойся, – недовольно, смущенно бурчал Молон, мягкими движениями высвобождаясь из ее рук и отстраняясь.
Наконец тягостное прощание, наводившее на всех еще большее уныние, завершилось, и она снова пошла к стойбищу. На этот раз в ее походке не было и намека на эротическую завлекательность. Напима шла несколько семенящим шагом, как-то немного боком, ссутулившись и понуро свесив голову. Сразу было видно, что она сломлена горем.
Но даже после того, как узнали о коварном намерении соплеменников, молодые люди не ушли. Они настолько привыкли подчиняться Герану и другим «старшакам», что совершенно не способны были брать инициативу в свои руки, принимать самостоятельные решения в сложных обстоятельствах.
Уже устав стоять на ногах, юноши сели на землю. Трава еще не выросла высокой и можно было, сидя в ней, видеть стойбище. С тоской смотрели они на родное селение, ставшее теперь чужим, враждебным. Там, казалось, уже забыли о них, о происшедшем. Между шалашами неторопливо двигались фигурки людей. В речушке, протекающей невдалеке от крайних жилищ, резвилась малолетняя детвора. В шагах ста от нее по колено в воде ходили два подростка с гарпунами. По всей видимости, рыбы не было: никто не использовал свое оружие по назначению. Вскоре на берегу появились четыре подростка. Они подошли к купавшимся детям и приняли участие в их веселье. Но было похоже, что большие парни обижают их. Один из обиженных мальчуганов побежал в стойбище. Скоро оттуда пришла женщина с ребенком на руках и стала что-то говорить хулиганам. Те ушли на другое место и затеяли там возню между собой, очень напоминающую борьбу, любимую игру не только номарийских мальчишек, но и взрослых мужчин, которой они часто развлекались, когда не было необходимости идти на охоту. В это время один из юных охотников за рыбой с радостным криком выскочил на берег и побежал в стойбище, гордо держа горпун острием вверх, на котором трепыхалась не малых размеров рыбина.
Увиденная сцена отдыха детей племени живо напомнила нашим изгнанникам их детские забавы, то прекрасное время, когда они тоже вели беззаботную, интересную, полную радости жизнь. Сейчас странным и непонятным казалось то, что им тогда хотелось скорее повзрослеть, стать охотниками: они и не подозревали, что у взрослых так много серьезных проблем. Даже годы позднего отрочества и юношества, которые отнюдь не были легкими, а, напротив, вынудили познать тяжелейшие испытания, с которыми сталкивались начинающие охотники, познать унижения жестокого бесправия, сейчас, в их нынешнем незавидном положении, тоже казались счастливыми. С особой остротой они ощутили и окончательно поняли, что какая-либо связь с родным племенем, тем прекрасным миром, в котором они жили, навсегда порвана. Мысли об этом привели их в еще большее уныние.