Лум был одним из немногих «щеглов» – так «старшаки» называли юношей, – к кому они не питали враждебных чувств, основанных преимущественно на ревнивой недоверчивости и ожиданиях возможного бунта против очень выгодных для «старшаков» законов клана. Правда, он тоже глазел на женщин, но держался от них в стороне, заговаривал только по какой-нибудь деловой необходимости. К тому же ко всем «старшакам» относился с почтением. А главное, все они были рады, что постоянной угрозы их самой ценной привилегии, исходящей от юношей, теперь нет. Поэтому Лум вполне мог рассчитывать на снисхождение, а точнее на замену смертной казни изгнанием. Его бы просто могли очень сильно избить и этим ограничиться. Но он так возмутил всех упорным отрицанием своей вины, стремлением убедить, что соплеменников убили не чомо, а ронги, во что поверить было невозможно, что никому и в голову не пришло высказать предложение о некотором смягчении наказания.
Последнее слово было за Гераном: только вождь мог в племени решать карать или миловать. И он принял окончательное решение – смертная казнь. Едва он сказал это, как все «старшаки» поднялись с земли и стали приближаться к Луму. Охваченный ужасом, тот сделал отчаянную попытку пробиться сквозь сжимающийся смертельный круг, образованный толпой могучих мужей. Однако сделать это было невозможно даже такому силачу, как наш герой.
Кто-то крикнул:
– Только не здесь! Надо за стойбище вывести! А то труп тащить придется, а он тяжелый – вон боров какой!
Возможно, эти слова спасли нашего героя от сиюминутной расправы.
«Старшаки» навалились на Лума, придавили его к земле, заломили ему руки. Вскоре связали их крепкой лыковой веревкой: она быстро нашлась – некоторые женщины, обмотав вокруг пояса, носили с собой такие веревки, кому они могли пригодиться в хозяйстве, чтоб не ходить за ними в случае надобности.
Затем «старшаки» вывели обреченного за стойбище и отвели на шагов триста от него. Вместе с ними толпой шло все племя, в том числе подростки и дети.
Лума держали самые сильные мужчины племени, потому что он старался вырваться, чтобы убежать.
В те времена у людей еще не было штатных палачей. Его не столь почетные обязанности обычно приходилось выполнять вождю, если не находился доброволец, человек, имеющий от природы садистские наклонности и желающий дать им выход. В нынешнем поколении номариев такого не было. Поэтому Лума предстояло убить Герану: на главного защитника законов клана часто ложились обязанности по их исполнению.
Пока Лума вели, он кричал, что его несправедливо осудили на смерть, умолял хотя бы немного повременить с расправой. Но Геран и остальные «старшаки» были неумолимы.
И вот вождь остановился. И остановились все. И Лум понял, что здесь будет его место казни. Ему окончательно стало ясно, что все мольбы бесполезны, что каким бы нереальным ни казалось происходящее, каким бы невероятным ни казалось то, что его могут несправедливо лишить жизни и лишить уже прямо сейчас, жизни прекрасной и бесценной, это произойдет и произойдет уже здесь и уже через несколько мгновений. Поняв это, наш герой, наделенный немалым мужеством, овладел собой и решил встретить смерть достойно.
Он расставил широко ноги, расправил плечи и подставил под удар свою мощную грудь. От того, что руки были связаны за спиной, она выгнулась вперед, и от этого грудь выглядела еще более объемистой и могучей.
Вождь держал в руке копье. Он стал медленно поднимать его для нанесения удара. Теперь Лум видел только направленный на него кремневый наконечник. Юноша весь напрягся и душой, и телом, готовясь принять в себя страшное каменное острие. И в этот миг твердость духа в нем дрогнула: он невольно отвел взгляд. Лум увидел толпу сородичей. Она казалась сплошной безликой массой. Над ней во всю ширь небосклона горел закат. Его ярко-красные тона как нельзя более соответствовали кровавой драме, которая вот-вот должна была произойти здесь.
Однако Геран почему-то медлил. Кисть руки, сжимавшая древко копья, уже была у его виска. Оставалось только нанести удар. Но огромный могучий муж застыл, словно в нерешительности. И действительно, на широком с крупными чертами красивом лице его очень явственно изобразились колебания чувств, а точнее, внутренняя борьба между желанием выполнить свой долг и убить юношу и сильным чувством, удерживающим от этого. Это было совершенно такое же чувство, какое испытывал наш герой, когда не мог ударить копьем не защищающегося оружием человека. Почему же тогда, может спросить читатель, Геран без каких-либо колебаний пронзил Кэсиана? Да потому что ситуация тогда была иной. Колебаться времени не было. Нужно было спасать от позора своего любимца и как можно скорее покарать дерзкого бунтаря, осмелившегося восстать против самого главного и самого ценного для «старшаков» обычая. Если бы сейчас у вождя была хотя бы десятая часть той ярости, которую он испытывал тогда, он бы без всяких колебаний пронзил бы и Лума. Но ярости сейчас он такой не испытывал. Конечно, он не сомневался, что этот юнец заслуживает самой суровой кары. Ведь по его вине погибли девять соплеменников. К тому же набрался наглости бессовестно лгать, что их убили не чомо, а ронги, которые живут совсем в других краях. Но даже мысли об этом не вызывали такой ярости, какая нахлынула на вождя, когда взбунтовался Кэсиан. Не будем забывать, что люди в те времена жили не столько разумом, сколько чувствами. А столько чувства злости, сколько требовалось для того, чтобы добрый по натуре богатырь смог убить беззащитного человека, у него сейчас не было.