Наконец он, словно обессиленный, опустил руку с копьем, так и не нанеся удар, и стал каким-то беспомощным взором оглядывать толпящихся вокруг соплеменников. Все сразу поняли, что он ищет того, кто бы мог взяться исполнить приговор. Каждый, на кого попадал его взгляд, отводил глаза: никому не хотелось убивать сородича, да к тому же хорошего парня. Да, «старшаки» чуть не убили его, когда взбунтовался Кэсиан. Но тогда он просто попал под горячую руку. Тогда «старшаки» были в сильнейшей ярости. Но теперь такой ярости они не испытывали. Они могли бы убить его сразу после того, как Геран вынес приговор, потому что были слишком возмущены, как им казалось, наглой ложью этого «щегла». Но даже это недавнее возмущение почти прошло.
Геран мог и приказать. Этого все и опасались. Поэтому некоторые поспешили предложить заменить смертную казнь изгнанием. Однажды вождь согласился, когда также не мог убить приговоренного. Дней через двадцать случайно во время охоты нашли его обглоданные хищниками кости. Однако такое предложение Геран и остальные «старшаки» сразу отвергли: еще бы, – разве Лум не доказал, что умеет выживать и один вне племени.
– Да что вы забыли?! Вспомните, как мы Рюла казнили! Давайте и его также! – воскликнула одна из женщин.
Вина этого Рюла была в том, что он бежал при случайном столкновении номариев на охоте с группой охотников враждебного племени. Его наказали так, как номарии с незапамятных времен привыкли наказывать дезертиров – привязали в лесу к дереву и оставили одного на ночь. К утру от него остались только обглоданные кости.
Все поддержали это предложение и отвели Лума в лес. Там на берегу реки его крепко-накрепко привязали к дереву, и вскоре все ушли.
Глава 11
11
Когда сородичи удалились, и Лум перестал слышать их голоса, он принялся изо всех сил дергаться и напрягаться всем телом, надеясь вырваться из пут. Однако все его старания оказались тщетны: он был необычайно крепко привязан к стволу сплетенной из жил животного очень прочной веревкой.
В лесу быстро темнело. Перед обреченным юношей громко журчала река. Она имела сильное течение, хотя местность здесь была равнинной: мощное ускорение своему движению вода получала в горах, где были ее истоки.
Лум находился в шагах двадцати от реки. На берегу прямо перед ним не было ни кустов, ни деревьев. Справа и слева росли кусты и деревца. Лум в ужасе вертел головой, ожидая, что вот-вот оттуда на него бросится какой-нибудь зверь. Опасность грозила и из-за реки, которая, хоть и полноводная, не была широкой, и хищник мог быстро ее переплыть.
По мере того, как сгущались сумерки, лес на противоположном берегу все более темнел, превращаясь в темно-серую непроглядную чащу. Несмотря на то, что видел полнейшую бесполезность своих усилий, Лум продолжал отчаянные неистовые попытки освободиться. Но наконец, совершенно изнемогши от усталости, беспомощно повис на веревках и покорно-обреченно свесил голову.
Была уже глубокая ночь. Слыша любой шорох, а слышать можно было только ближние звуки, ибо дальние поглощало журчание воды у берега, несчастный цепенел от ужаса, воспринимая его как вестника своей скорой гибели. Когда проходило некоторое время, и он не видел зверя, то испытывал огромное облегчение. Правда, сразу затем на него снова наваливался своей беспощадной терзающей тяжестью страх: ведь Лум ни на мгновение не забывал, что неминуемо должен сегодня погибнуть. Даже более чем смерть страшило ожидание, что его будут пожирать живьем. Он знал, что нередко хищники, когда очень голодны, терзают и поедают попавшее им в когти животное, еще не умертвив его. Знал, что убивают они жертву отнюдь не из гуманности, а просто для того, чтобы она не сопротивлялась. Он же, связанный, сопротивляться, конечно, не сможет, а значит, его ждет, мучительнейшая смерть.