Лум, его родители и большинство остальных номариев не стали есть мясо человека. Но было немало таких, которые ели и похваливали, как похваливают люди поглощаемое вкусное мясо оленя, лося или зубра.
Подростки подошли к Луму и принялись яростно бить его ногами. При этом выкрикивали те же слова, какие выкрикивали, избивая его, взрослые – грубые, некрасивые, несколько гнусавые. Этих слов всего было два-три: Луму запомнились они. Он лег и снова повернул голову к тому камню, который недавно спас от побоев лицо. Но при этом с ужасом косил глаза на тех подростков, которые держали детские копья – заостренные на огне палки: ими можно было мучительно и долго истязать его. Но, как ни странно, они так и не были пущены в ход. Побои мальчишек причинили нашему герою еще меньше вреда, чем побои женщин. Быстро отбив пальцы на ногах, парни потеряли к нему интерес и удалились. То, что подростки, обычно более жестокие, чем взрослые, не стали его истязать необычайно обрадовало и удивило Лума и даже родило в душе искорку надежды: может, здешнее племя одно из добрых, ведь есть же, наверное, такие. Об этом подумал пленник, вновь приняв сидячее положение и провожая взглядом мальчишек. Те снова обступили Бома и Ана и стали опять рассматривать чрезвычайно заинтересовавшие их предметы, найденные в сумке чужеземца. Лум поспешил отвести взгляд, боясь снова привлечь к себе внимание подростков.
Он теперь опять смотрел на группу работающих женщин и девочек. Благодаря появившейся ничтожнейшей надежде все теперь воспринималось в несколько более добром свете.
Лица неандерталок уже не казались ему некрасивыми. Даже, напротив, он находил, что некоторые лица привлекательны, разве что просто своеобразны. Более того, двух женщин он счел настоящими красавицами, причем красивее даже той, ради которой пришел сюда.
Лум снова вспомнил о ней. Теперь он с нетерпением ждал ее прихода. Мысль о том, что она увидит его в жалком положении, уже не смущала его. Свою единственную надежду на спасение он теперь связывал только с нею. Она придет, скажет, что он ее возлюбленный и его отпустят, а, может, и правда, примут в клан. О том, что во всех племенах связь женщины с иноплеменником непременно карается смертью, что это отягчающий повод для расправы над чужаком, сейчас он почему-то совсем не думал. Однако понимал, что надежда на освобождение по просьбе возлюбленной слишком невелика. Пусть так, но ночью она что-нибудь сделает, чтобы обмануть стража или уговорить того не быть бдительным, и развяжет его, и они убегут вместе. Пускай даже это им не удастся, но какое-то время они, возможно, будут вместе, он будет ощущать ее дивно прекрасную, упоительную близость, прикасаться к ней! После этого и умереть будет легче!