Все же не все изгнанники оказались не способны оценивать действительность и смотреть в будущее реалистично и серьезно.
– Есть хочется. Идти охотиться надо, – сказал долговязый мощный детина по имени Хорр, а по прозвищу Кривой. Из-за детской шалости он лишился глаза и с тех пор к нему пристала эта кличка.
Его предложение нашло понимание у товарищей: было совершенно ясно, что не приходится рассчитывать на остатки вчерашнего пиршества.
– Но у нас только два копья, – заметил Мард, коренастый юноша с ранними залысинами на висках и густой, как у зрелого мужчины бородою.
– Можно пойти в лес, сделать палицы, – предложил Лум.
– Разве хорошие сделаешь без рубила или резца? – ответил ему Хорр.
– А зачем нам рубило, резец, если у нас Зубан есть? Он какую хочешь ветку или сучок перекусит. Получше рубила справится, – рассмеялся Молон. Лицо его имело явные неандертальские черты, но во всем остальном это был типичный кроманьонец. В своей шутке он явил образчик грубого первобытного юмора, который, впрочем, кому-то казался весьма остроумным. Неслучайно раздался дружный хохот. Не смеялся только один из юношей. Шутка товарища вызвала у него совершенно иную реакцию. Он вспылил и чуть не бросился на Молона с кулаками. При этом оскалил свои огромные зубы. Именно этим зубам он и был обязан своим обидным прозвищем, которое товарищи в общении с ним употребляли едва ли не чаще его настоящего имени Куж. Даже для неандертальца такие зубы были бы слишком велики. Они, конечно, являлись признаком атавизма, который, однако, приписывать родству с пленными неандертальскими женщинами было бы не справедливо: номарии тоже когда-то были палеонтропами.
– Да он не только ветку или сучок – он ствол дуба перегрызет, – сквозь смех проговорил Хорр.
Куж и на него готов был броситься с кулаками. Такое бурное проявление обиды и негодования позабавило друзей. Они продолжали смеяться. Неожиданное веселье на некоторое время облегчило тяжелое душевное состояние, в котором находились изгнанники.
И тут они увидели, что от стойбища к ним идет женщина. Молодые охотники быстро разглядели, что это Напима, мать Молона. Он один из них имел еще живую мать. Ей посчастливилось увидеть своего сына в возрасте охотника, потому что родила она его в четырнадцать лет, а ему посчастливилось выжить, хотя дети столь юных матерей, как правило, не выживали в труднейших условиях жизни первобытных людей.
«Нас простили! Ее послали нам сказать, чтоб возвращались!» – подумал с радостью каждый изгнанник, как только увидел Напиму.
Она шла торопливым шагом и скоро приблизилась. Это была женщина тридцати двух лет. Как у большинства номариянок такого возраста, лицо ее выглядело почти старческим. Впрочем, его непривлекательность, значительно скрадывали пышные густые черные волосы. Отвисшие груди болтались при быстрой ходьбе. Кожа на опавшем от последней беременности животе была некрасиво сморщена.
– Простили вас! Меня послали сказать вам! – услышали молодые охотники то, что так желали услышать от нее. Однако следующие слова ввергли их в большое уныние: – Они вас зовут на совет. Но вы не ходите. Это, конечно, заманка. Они вас хотят убить. Вам лучше уйти отсюда подальше.
Изгнанники стояли безмолвно, совершенно подавленные.
– Но вы не унывайте, родненькие. Не пропадете – вас вон сколько. Вам и медведь не страшен. Охотиться умеете. Не пропадете. Правда, у вас только два копья. Ну ничего, сделаете себе копья. Настоящие. Научитесь камни сечь. Видели, как Хон и Кохолт работают. Когда детьми были, так помнится, вас от них за уши оттащить нельзя было – все смотрели как они работают. Они тоже не умели, да научились. Вон какие вещи делают теперь, – Напима указала пальцем на наконечник копья, которое держал Лум. – И вы научитесь. А пока не научились, на огне копья острите. Это любой может.
– Да мы из костей острия делать будем. Это проще, чем из камня. Они еще острей получаются. И легче их, чем кремневые, делать, – сказал Молон.
– Конечно, я и говорю – не пропадете. Но вам отсюда уходить надо. И охотиться надо. Ночь еще далеко. Но лучше не терять время даром. Может, еще успеете мяса добыть, – говорила женщина.