Лум не наблюдал за ними, поскольку ему было не до него – женщина вернулась на место, которое была вынуждена временно покинуть, и теперь старалась наверстать упущенное. И в тот момент, когда обоим уж очень не хотелось прерывать процесс, над ними опять вырос этот проклятый Бом и снова спихнул женщину с Лума. Правда, теперь он не бранил ее, ибо находился еще во власти творческого порыва, и душа его смягчилась. Лицо Бома было восторженно-одухотворенным и даже слегка раскраснелось. Он представил свое творение на суд чужеземца: рядом с ним стоял Ан, весь измалеванный красной охрой. Надо заметить, что еще задолго до описываемого нами времени неандертальцы открыли самый главный закон орнамента – ритм. Так, на одной из их стоянок найден нож, украшенный ритмичной насечкой. (Примечание: ритм в орнаменте, это однообразно повторяющийся мотив, т.е. какое-либо изображение, или такое же строгое чередование двух, трех мотивов). Возможно, Бом знал об этом законе, но сейчас он явно пренебрег им: тело Ана хаотично покрывали всевозможные загогулинки, кружочки, квадратики, волнистые линии и т.п.
Бом рассчитывал поразить чужеземца. Привыкший к восторженным похвалам, он ожидал восхищения. Но физиономия нашего героя была довольно кислой. И нетрудно догадаться почему. Правда, он быстро сообразил, что было бы разумно лестью расположить к себе одного из тех, кому предстоит решить жить ему или не жить. Но было уже поздно, потому что Бом уже не смотрел на него, а вперил отрешенно-вдохновенный взгляд в сторону: в его воображении рождался новый замысел. Оказалось, что именно то, что наш герой не поспешил выразить восхищение представленным его вниманию произведением искусства, вскоре вернуло ему прерванное наслаждение. Бом был из тех художников, которые не унывают от неудачи и которые умеют уничтожить свое творение, чтобы на его месте создать лучшее.
Перемолвившись парой фраз с Аном, он побежал с ним в долинку, где играли дети. Они тоже, как и те, исчезли из виду. Там, по всей видимости, протекал ручей или речушка: до Лума порой доносился запах проточной воды. И правда, когда Бом и Ан возвратились на площадку перед пещерой, последний блестел от того, что был совершенно мокрый. На теле его не осталось и следа краски: основа под новую живопись была готова.
Бом приступил к созданию своего очередного шедевра. Почти к тому самому моменту, когда он заканчивал его, наш герой со своей случайной любовницей тоже закончил свое еще более приятное занятие, правда, далеко не столь высокодуховное. Когда тот подвел к нему свою новую «картину», на Луме уже не сидела женщина. Она довольная, повеселевшая, отошла в сторону.
Лум изо всех сил постарался выразить свое восхищение творением Бома. Тот торжествующе вскричал и ударил себя кулаком в грудь. Затем обошел Лума, указал пальцем на пометки на его бедре и пренебрежительно рассмеялся, всем своим видом стараясь показать насколько это хуже, чем созданное им. Наш герой ничуть не возражал, тем более, что сейчас ему стало не до искусства: он вдруг увидел идущую сюда группу охотников. Она состояла из пятнадцати человек, вооруженных копьями, дубинами и дротиками. Они были тоже коренастые, светловолосые и белокожие. Двое выделялись более крупными размерами, чем другие, хотя вряд ли они превосходили ростом нашего героя.
Ни один охотник не нес добычи, даже самой мелкой. Что-то оборвалось и упало внутри Лума, мертвя его ледяным холодом.
Многие женщины побежали навстречу охотникам, по-видимому, их жены. Они обнимали их и вместе с ними взошли на площадку перед пещерой. Пришедшие охотники сразу приблизились к пленнику и обступили его. Их встреча с Лумом ничуть не напоминала его встречу с женщинами, работавшими здесь. Охотники не кричали на него, не били его. Даже, напротив, весело улыбались. Тем не менее они казались ему страшными. Они разительно отличались от кроманьонцев, которых Лум привык видеть вокруг себя всю жизнь: все – белокожие, светловолосые, светлоглазые, широкоплечие, очень мускулистые. И хотя они никак не проявляли в своих действиях свирепости, эта звериная свирепость и дикость чувствовались во всем облике каждого. Была и другая причина, куда более веская, для страха. Она читалась в выражении лиц неандертальцев. Да, они, как было замечено выше, радостно улыбались, но то была радость голодных людей, увидевших вкусную пищу. Лум заметил, как некоторые сглотнули слюну.