Редактор принял это как должное и бесстрастно сообщил:
— Мкртич Ованесович занимается цитрусовыми, чаем, вином и табаком...
Коверзнев слушал невозмутимо.
— Мкртич Ованесович решил вложить часть капитала во... французскую борьбу...
— Пф-пф-пф,— выпустил Коверзнев клуб дыма.
— В цирк... Я рекомендовал ему вашу фигуру в качестве организатора и арбитра.
— Не пойду,— небрежно ответил Коверзнев, глядя не на редактора, а на Джан-Темирова.
— Я ожидал такого ответа,— с лёгким армянским акцентом сказал тот.— Он меня вполне устраивает...
— Пф-пф-пф.
— ...устраивает... Вы не хотите размениваться на мелочи. Отлично. Арбитров сейчас полная Россия. У меня будет совершенно другое дело. Я строю цирк. Ничто сейчас не даёт такого дохода, как французская борьба. Цирк строится специально для борьбы...
Его слова были прерваны телефонным звонком.
Джан-Темиров поднялся и взял Коверзнева под руку.
— Не будем мешать.
Когда одевались, окинул взглядом коверзневское пальто. У подъезда его ждала собственная коляска. Он приказал кучеру следовать за ними, держа Коверзнева под локоть, повёл по Невскому.
— Я человек дела, поэтому сразу перехожу к делу. Мне рекомендовали вас вчера как человека умного, упорного, эрудированного и мужественного. Не веря никому на слово, я перечитал все ваши произведения и убедился, что никто в России не знает профессиональную борьбу так, как знаете её вы. Я коммерсант, а не меценат. Поэтому от цирка я жду доходов, доходов и доходов. Я не буду вмешиваться ни на йоту в ваши дела — выдавайте мне только доход. Комбинируйте как угодно, выписывайте Поддубного и Готча, заставляйте чемпионов протирать лопатками наш новый ковёр — это зрителям нравится, надевайте на парней какие угодно маски, сделайте так, чтобы небу стало жарко, затмите Чинизелли, Маршана, Саламонского, Петрова и «дядю Ваню». У вас есть авторитет среди борцов и публики. Вы спортивный Дон-Кихот, и вам будут верить. За это вы получите такие деньги, каких не получает «дядя Ваня». У меня всё подсчитано и взвешено. Я вам буду платить в три раза больше, чем Маршан платит «дяде Ване». Обещаю сразу же издать вашу книгу — я её читал; тираж утроим, получите в пять раз больше, чем вам обещали. Кроме того, вы будете редактором журнала о французской борьбе — будете получать за редакторство и печататься на его страницах.
— Я согласен,— неожиданно для себя сказал Коверзнев.
Джан-Темиров остановился, посмотрел на карманные часы:
— Завтра в двенадцать подпишете контракт и получите деньги... К завтрашнему дню придумайте хлёсткое название для журнала. Сегодня двадцать первое марта — в середине апреля должен выйти его первый номер. Цирк откроется пятнадцатого мая. В течение месяца журнал должен поднять такую возню вокруг предстоящего чемпионата, чтобы ни один петербуржец не остался к нему равнодушен.
— Это мне нравится! — воскликнул Коверзнев.
Глядя одним глазом в небо, другим на Коверзнева, Джан-Темиров сказал:
— Борьба — зрелище народное. Мы исправим ошибку ведущих цирков и построим свой в рабочем районе, за Нарвскими воротами. Для чистой публики будут ложи. Сейчас я уезжаю— тороплюсь: пришёл вагон апельсинов. Завтра в двенадцать.
Он занёс ногу на подножку коляски, задумался. Потом произнёс:
— Да. Я слышал, с вас взяли подписку о невыезде и... всякие такие вещи... Когда начнёте по-настоящему работать — всё это будет ликвидировано.
По-демократически пожал руку. Минутой позже его коляска скрылась за горбом Аничкова моста.
Всё это произошло так быстро, что Коверзнев не мог опомниться.
Усмехнувшись, упрекнул себя за поспешность. Но в тот же момент попытался успокоить себя: ведь, конечно же, его идеи о честной борьбе не что иное, как никому не нужное донкихотство. Не надо забывать, что речь идёт о борьбе профессионалов, которые, по существу, являются теми же артистами, а не о борьбе спортсменов-любителей. Чемпионат — это труппа, и чтобы публика не скучала, надо труппу хорошо подобрать. Как и во всякой труппе, в ней должно быть строгое распределение ролей. Не им заведёна классификация борцов на «чемпионов», «гладиаторов», «апостолов» и «яшек». Главное, чтобы на все эти роли подобрать соответствующих артистов. Публика — дура, она не понимает борьбы.
Этот последний аргумент окончательно успокоил его. Ради чего он лез из кожи, голодал, сидел в кутузке, унижался перед редакторами, ломал копья?
Он отхлещет сейчас по щекам публику за все унижения! Он выставит на роль чемпионов самых настоящих «гладиаторов» с импонирующим сложением!