Он шагнул к Коверзневу, спросил угрожающим шёпотом:
— Подстроил, Валерьян?.. Смотри...
Не обращая на него внимания, Коверзнев отошёл в сторону:
— Парад, алле!
Оживлённо переговариваясь, борцы уходили с манежа. С ними уходил Татауров. Это было той ошибкой, которую Валерьян Павлович впоследствии никогда не мог себе простить.
Уже в проходе Татауров оттолкнул Яго, вцепился в плечо Ваньке Каину:
— Тёзка, растуды твою так! Чего хотишь — хоть изуродуй, хоть убей — но Никита не должен бороться... Братцы, вы же соображаете, ежели он возьмёт?.. Не будет сборов... Братцы — отблагодарю... Уважьте...
Каин усмехнулся. Протиснулся Циклоп; тяжело сопя, проговорил веско:
— Убью!
— Братцы...— растерянно просил Татауров.
Луи Телье хлопнул его по плечу, пообещал:
— Пересчитаем ему рёбра.
И когда взволнованный Никита вошёл в уборную, чтобы переодеться, Ванька Каин шагнул ему навстречу.
— Ах ты, сволочь, сборы наши сбивать?!— выкрикнул он.— На нас отыграться хочешь?!— и он грязно выругался.
Никита остановился в растерянности, и в это время «беглый каторжник» наклонил свою лошадиную уродливую голову и самым теменем ударил его в подбородок; Никита отлетел к стене, едва устоял на ногах.
— За что? — выкрикнул испуганно.
Циклоп пудовым кулаком ударил его в ухо; пол вырвался из-под ног Никиты и плашмя стукнул его по лицу. Чувствуя, что оглох, парень поднялся и, столкнувшись с полным ненависти взглядом Татаурова, спросил с ужасом:
— Иван? Ты?
Тот отвернулся. А Ванька Каин страшным ударом снова отправил Никиту на пол. Когда он поднимался, Луи Телье ударил его в грудь ногой.
— Звери!— крикнул Никита, обливаясь кровью.— Заступитесь кто-нибудь!
Но его прежние товарищи стояли потупившись. Были среди них такие, которые радовались унижению бывшего коверзневского фаворита, однако большинство просто боялись Ваньки Каина и Циклопа — попробуй встань им на дороге, в первой же борьбе сломают руку, куда пойдёшь инвалидом? Но больше всего они боялись Татаурова и думали, что всё это делается с ведома Коверзнева.
Поняв, что помощи он ни от кого не дождётся, Никита бросился под ноги неуклюжему Луи Телье, опрокинул его, швырнул стулом в голову Циклопа и побежал к запасному выходу. Униформист метнулся в страхе в сторону, испуганный пожарник прижался к стене. Никита сорвал с него каску, ударил ею Каина, навалился на деревянную дверь. Удар всем телом! Удар! Она заскрипела, и кулак Циклопа уже не настиг Никиту: он вывалился в темень, в грязь, под дождь.
Окровавленным ртом он ловил упругие струи, закидывал голову.
Потом пошёл вперёд — по пустырю, увязая в топкой почве. Речку перешёл вброд по колено, взобрался на насыпь железной дороги. Внизу, ощетинившись крестами, лежало Митрофаньевское кладбище. В будке стрелочника горел мутный свет.
Никита пошёл прямо, по шпалам, зная, что этим путём выйдет к Балтийскому вокзалу. По содроганию насыпи понял: идёт поезд. Отошёл в сторону. Поезд полз мимо, большой, чёрный. Никита закрыл здоровое ухо и ничего не услышал. «Оглох... Сволочи...»
Смешавшись с толпой, сошедшей с пригородного поезда, он вышел на площадь перед вокзалом, свернул направо по набережной, по мосту вышел на Измайловский.
Дверь открыла Нина. В ужасе отпрянула назад.
Ефим Николаевич выслушал рассказ, не разрешил Никите ни умыться, ни переодеться, накинул пальто — повёл в редакцию. Оттуда связался по телефону с квартирой редактора; тот явился вскоре, прихватив фотографа. Стряхивая с плаща воду, говорил:
— Ну, мне этот Коверзнев, было время, попортил крови... Сейчас мы ему попортим...
Снял трубку, вызвал типографию:
— Высвободи мне на первой полосе четыре колонки... Нет, солдат-сапёров оставь... Что? Ну, а как иначе?.. Мы же две недели назад давали материал о Ташкентском восстании... Ленские события? Ты что, с ума сошёл!— закричал он.— Не соображаешь? Да... Вот то-то... Нет, итало-турецкую войну тоже оставь... Что?.. Вот и выброси «На темы дня». Мало?.. Что?.. Выброси Курского архиепископа — нечего ему предвыборной агитацией заниматься.
Он швырнул трубку на рычаг, поставил локти на стол, сцепил пальцы. Обругал кого-то идиотом. Потом, обратившись к Верзилину, объяснил:
— Сенатор Манухин закончил ревизию Ленских приисков. Мы получили первые сведения, а один идиот у меня в типографии хотел сократить этот материал. Его весь Петербург ждёт... Оказалось, договоры были так составлены, что рабочие находились целиком в руках компании, правление могло им платить, как хотело, могло рассчитать по любому поводу. Материальное положение рабочих, которые даже хорошо зарабатывали, сильно страдало оттого, что все предметы им приходилось приобретать у компании — платили не деньгами, а талонами. Нарушения закона явные и грубейшие. Охраны труда и гигиены — никакой... Сейчас понятно, почему вспыхнула забастовка... Вот ко времени и оказался этот материальчик, а то тут у нас многие стремились придать движению политический характер, государя обвиняли... Завтра кой-кого мы огреем этим материалом по голове.