— Смотри, запоминай,— горячо шептал Коверзнев,— это всё настоящее искусство.
Таская его из зала в зал, он говорил, захлёбываясь:
— Потрясающе... Настоящее искусство тем и отличается от имитации, что в нём чувствуется огромная любовь к человеку...
Когда уже спускались по лестнице, Никита, глядя на фрески Ботичелли, спросил осторожно у Коверзнева:
— Валерьян Павлович, а вам нравятся картины Леонида Арнольдовича?
Коверзнев, набивая трубку, сказал задумчиво:
— Видишь ли, у него очень сложный путь. То, что он делал раньше, мне нравилось больше,— и, оглянувшись, словно посмотрев, нет ли рядом художника, заявил:
— Если честно признаться, то, что он делает сейчас, мне совсем не нравится.
Думая о словах своего импресарио, сказанных в Лувре, Никита пожалел, что так мало ходил по музеям в Петербурге и совсем не ходил в Москве. Зато здесь сейчас он не отставал от Коверзнева ни на шаг.
Коверзнев загрустил, и когда Никита спросил его о причине грусти, ничего не ответил. Видимо, дела с арендой цирка в Булонском лесу подвигались туго. Иногда он часами лежал в номере, что никак не вязалось с его характером. Вдруг, в середине июля, вернувшись с телеграфа, куда он часто ходил для переговоров с Джан-Темировым, он хлопнул Никиту по плечу, приказал одеваться. Они пообедали в дорогом ресторане «Максим», и Коверзнев заставил Никиту выпить шампанского. Подняв бокал, сказал многозначительно:
— За Нину.
Часом позже, сидя в Люксембургском саду перед фонтаном Медичи, сообщил:
— Наконец-то от Нины письмо пришло... Тебе кланяется, поздравляет... Ждёт домой с победой... Сын у неё уже большущий. Обещает сфотографировать и послать карточку.
Вздохнув, Никита подумал: «Эх, был бы жив Ефим Николаевич... Вот бы уж он порадовался моим успехам». Но в глубине души зашевелилась беспокойная мысль, что Верзилин вряд ли бы одобрил борьбу с быками. Эту мысль Никита постарался заглушить.
А Коверзнев сказал мечтательно:
— На днях пойдёшь смотреть быков. Скоро всё разрешится в нашу пользу... Но и пришлось же мне кое-кому заплатить... Ничего, Джан-Темиров только останется от этого в выгоде.
Никита молчал, смотрел на струящуюся воду фонтана, на бассейн, на зелёные деревья, пронизанные солнцем, на широкую лестницу дворца, на статуи королей... Дети играли в песке, сидели женщины на складных стульях — вязали, рассматривали журналы; на землю падала тень от высокой чугунной ограды.
— ...Выпустим «французский номер» «Гладиатора»,— продолжал мечтать Коверзнев.— Переиздадим здесь, пошлём Нине. Эх, Никита, стоит всё-таки жить на свете!
Он опять захлопотал, опять оставлял Никиту одного, где-то подолгу пропадал и однажды, потирая руки, сообщил:
— Едем смотреть быков и знакомиться с цирком.
Развернув красочные афиши, спросил хвастливо:
— Хороши?
Но на другое утро газетчики принесли страшное сообщение. Коверзнев, без куртки, без банта, выскочил на дубовую лестницу, выхватил у портье газету. Схватившись за горло, задыхаясь, прохрипел:
— Никита!.. Война!..
С ужасом переводил заголовки:
— «Германия объявила войну России»... «Франция остаётся верной своим союзническим обязательствам»... «Всеобщая мобилизация в Париже».
Город наполнился солдатами в голубых шинелях и красных штанах. Под звуки «Марсельезы» по бульварам проезжали закованные в кирасы кавалеристы в золотых касках с чёрным хвостом из конского волоса. Развевались трёхцветные флаги. На панелях толпился народ, женщины, бросающие цветы под копыта коней... Закрылись рестораны... Для армии были отобраны частные автомобили… На Эйфелевой башне установили пулемёты... Замаскировали все окна.