Никита целыми днями не видел Коверзнева, тот торчал на телеграфе — ждал инструкций от Джан-Темирова, собирался идти репортёром на французский фронт. Никита толкался среди посерьёзневших парижан, в его голове вертелась упорная, не дающая покоя мысль: «Что делать?..»
Если бы был жив Верзилин, он бы посоветовал...
«Что делать? Ведь Сербия и Черногория — это маленькие беззащитные страны... А Бельгия?.. Это всё равно, что я бы подошёл и схватил за горло вон того хлюпика... В Польше уже льётся кровь... Что делать?..»
Прибегал Коверзнев, на ходу уничтожая обед, рассказывал:
— Плеханов призывает выступить против Германии,— и объяснял, кто такой Плеханов.
В другой раз сообщал:.
— Был в Русском посольстве. Огромная очередь — все вступают в армию: и отдыхающие баре и эмигранты-революционеры...
Опять убегал, оставляя Никиту одного.
Однажды Коверзнев швырнул петербургскую газету:
— Читай.
Газета была десятидневной давности, но она была родной, петербургской, и у Никиты дрожали руки, когда он её развёртывал. «...Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно... В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится ещё теснее единение царя с его народом, да отразит Россия, поднявшись, как один человек, дерзкий натиск врага... 20 июля 1914 года... Император Николай II...»
Он отодвинул газету. Царь — плохой. Но если победят немцы — будет ещё хуже. Этот вывод заставил его принять решение.
Когда Никита сказал об этом Коверзневу, тот помолчал, потом произнёс с паузами:
— Я думаю, правильно... Из тебя выйдет хороший воин... Мы ещё встретимся... И я напишу о тебе новый очерк... Твой портрет будет снова на обложке нашего «Гладиатора».
Он поднял воротник «коверкота», зябко прижался ухом к плечу, постоял так, потом притянул Никиту к себе и поцеловал в щёку.
56
Вятка напомнила Татаурову о первых шагах борцовской карьеры, потянуло в бильярдную Чучаловских номеров. Вспомнив о Никитином дяде, он решил, что можно будет поживиться за его счёт.
Он отыскал в своём бедном багажишке открытку с изображением Сарафанникова и вывел поперёк неё надпись: «Дорогому дяде Макару Феофилактовичу Сарафанникову от его племянника борца-чемпиона Никиты Сарафанникова».
Когда он пришёл в бильярдную, старик, к счастью, был один: он чистил щёточкой зелёное сукно бильярда. Увидев Татаурова, он нахмурился, но когда тот вручил ему послание от племянника, надел очки в железной оправе, прочитал надпись и, смахивая навернувшуюся слезу, засуетился:
— Ты садись, Иван... не знаю, как по батюшке-то величать... Так, значит, процветает наш Никита?.. Ишь ты какой стал, словно барин... я, конечно, извиняюсь... Накось, закури моего табачку... Ох, хороший табачок, жена вырастила... Такая молодуха у меня хорошая, я, конешно, извиняюсь... Краснушша да толстушша, прямо кровь с молоком... Кури, кури... Хороший табачок— один курит, а десять падают... Да где чичас разьезжает наш Никита?.. Наверно, уж полматушки России объехал?.. Эх, мне бы годиков тридцать скинуть, я бы поездил с им. Интересна, видать, у борцов жизня...
Прикуривая, стараясь сохранить спокойствие, Татауров сказал:
— Ещё позавчера меня Никита из Питера провожал... Обратно там живёт... Возвратился с гастролей...
— Ишь ты,— удивился старик,— возвернулся?.. А мне ничего не сообщает, пострели его за ногу... Я, конечно, извиняюсь... Так опять в Питере?..
— В Питере. В одном цирке мы с ним боремся.
— А ты как сюда — по делам, али ещё за чем?.. Я, конечно, извиняюсь.
— Заболел вот,— угрюмо признался Татауров.— Чирьи одолели. Домой пробираюсь... У нас в деревне бабка одна есть — лучше всех докторов...
Он неуклюже повернулся к Макару Феофилактычу спиной, отогнул на бычьей шее воротник, показал вздувшийся, напоминающий сливу фурункул.
— Тьфу ты, наболесть!—воскликнул старик.— Да разве из- за этого в деревню ездиют, хвати тя за пятку. Да я тя в два счёта исцелю... Скажу Дусе — сварит мёду со скапидаром, помажешша недельку — всё как рукой сымет...
Он обернулся на звук шагов, вздохнул:
— О господи, все котомки проспали... С утра какого-то лешова (не здесь будь сказано) несёт. Не дадут нам поговорить... Ну ничо, Иванушко, ты посиди, я те покушать принесу, само собой, в бильярдишко сыграешь, а там и ко мне направимся... У меня поживёшь.
Вошедший в бильярдную был розов как поросёночек, и уши его торчали в стороны.
Макар его встретил подобострастно:
— Пожалуста, пожалуста, Антон Гаврилыч... Завсегда рады... Я вам сегодня игрочка припас... Приезжий из Питера... Из силачей-чемпионов... Сидит вот у меня и интересуецца, с кем сразицца...