— Бросьте! Вон мужик в голубой шинели — наш повар... Продукты меняет на вино и гуляет в городе... Ещё только началась война, а мы по его милости питаемся одними бобами... Зато офицеры его любят.
Он зло отвернулся. Никита, боясь пошелохнуться, ждал, что скажет Шумерин. Тот сутуло пожал плечами:
— В семье не без урода... А разве наш этот тип лучше? Ведь не вы занимаетесь комбинациями с поваром, а он? Это — закономерно... Я о том всё время и говорю, что враг — среди нас... Вот его надо уничтожать, а не немецких солдат... Ну, всё. Давайте спать. У меня завтра опять много работы.
Он устало повалился на бок, вскоре начал всхрапывать, рука его безжизненно сползла на Никиту. Никите захотелось пожать её — осторожно, с нежностью. Но он лежал смирно-смирно... Было радостно, что расплывающиеся мысли стали отчётливыми, сосредоточились в одной: «Враг — среди нас»... Глядя на трепещущий язычок коптилки, перекусывая соломинку, он думал: «Правда, зачем немецкому мужику моя родина? Ему и своей земли хватит... Зачем ему воевать?.. Зачем, например, воевать Чая Яносу или Альваро Ховальяносу? Да, но если немецкого мужика силой заставили идти на нас и так же силой заставят превращать нас в рабов? Тогда что?.. Выходит, всё равно надо защищаться? А повара и его сообщника пока терпеть?..» И опять всё расплылось, и опять от этого заболела голова...
На другой день произошёл случай, из-за которого Никита чуть не лишился жизни.
После обеда солдаты лениво слонялись по парку, валялись на траве, несколько человек играли в карты, усевшись в кружок. Никита лежал поодаль, читал французскую газету.
Пришёл усталый Шумерин, улыбнувшись Никите, скрылся в казарме. Через минуту он появился с котелком в руках, осторожно постучался в прикрытое ставней окно кухни. Выглянул унтер-офицер, пьяно рассмеялся, что-то сказал повару. Тот распахнул до отказа ставни, упёрся руками в косяки.
— Тебе чего? Обед? А где ты пропадал? Я обязан готовить для каждого по отдельности? Много вас таких найдётся!
Шумерин, хорошо владевший французским языком, объяснил, что его задержали в штабе.
Повар схватил обе створки и прикрыл ими окно.
Шумерин снова постучал.
Ставни распахнулись, и поток брани обрушился на Шумерина. Никита понял, что повар пьян, как и унтеры.
— Я хочу есть. Я прошу то, что мне положено.
— Ах, положено? Может, вам разносолы всякие подавай? Как же, вы графы! В очках ходите!..
Повар чуть не вывалился из окна, унтер подхватил его, стал уговаривать. Выглянули ещё пьяные любопытные морды.
Повар шатающейся походкой отошёл в глубь кухни, запустил черпак в котёл и вернулся к окну. Шумерин приблизился на шаг, протянул свой котелок, и в это время тёплый суп плеснулся ему в лицо. Выпустив котелок из рук, он схватился за пенсне. А Никита в несколько прыжков пересёк посыпанную песком аллею, ворвался в помещение и, вцепившись французу в плечи, встряхнул его, как мешок, и со всей силой швырнул на выложенную изразцами плиту...
С трудом ему скрутили руки, заперли в чулане.
Солдаты столпились под окном кухни. Послышались выкрики:
— Это произвол!.. Вы морите нас голодом!.. Мы такие же солдаты, как французы!.. Несправедливость!.. Никто не разрешил вам издеваться над нами!
Ни ругань, ни размахивание револьверами не помогали. Солдаты шумели всё громче и громче, требовали сместить командиров-французов, угрожали бунтом.
Избитый, со связанными руками, Никита лежал в тёмном чулане, думал безнадёжно: «Будет полевой суд... А я пришёл в армию за тем, чтобы разбить немцев, ведь среди них миллионы таких, как повар... Надо терпеть издевательства одного для того, чтобы разбить миллион. Но как сражаться с врагом, если за твоей спиной есть враг в такой же голубой шинели, как у тебя?.. А ведь он всю жизнь рядом...» Ему вспомнились Ванька Каин, Циклоп, Сапега... Опять от напряжения заболела голова...
К вечеру приехал русский полковник с капитаном-французом в светло-голубом мундире с чёрной лакированной портупеей.
Полковник допросил свидетелей, побеседовал с Никитой, отчитал его с глазу на глаз.
Никита стоял потупившись. Слова полковника ложились плотно, одно к одному — нашли своё место в Никитином сердце. Время критическое, всякое неповиновение играет на руку врагам.
— Мне больших трудов стоило сохранить тебе жизнь,— сказал на прощанье полковник.— Многие недоразумения объясняются тем, что вами командуют люди, говорящие на непонятном вам языке... Но за считанные часы перед наступлением ломать ничего нельзя.