— Пить...
Ему было всё равно, кто перед ним. Он видел лишь человека, живое существо; цвет одежды его, раненого, не интересовал.
Он видел человека...
Никита выскочил за флягой, открыл губы раненого и влил в его рот воды. Немец поблагодарил его глазами.
«Да он такой же, как я,— сделал вывод Никита.— И это мой враг? Странно... Он в моих руках. Мне не надо его убивать. Стоит снова засыпать досками, и он умрёт... Но у меня нет такого желания... А если бы мне дали убить француза-повара или его русского дружка? Нет, рука бы не дрогнула... Тогда кто же мой враг?.. »— мучительно думал Никита.
Чёткие после разговора с полковником мысли снова смешались.
Он осмотрел землянку и отыскал жестяную банку с мясными консервами. Открыл её ножом и подошёл к раненому. На ломаном французском языке спросил:
— Хочешь? Есть хочешь?
— Пить.
Он снова дал ему попить из фляги. И опять подумал, на этот раз уверенно: «Да. Он такой же, как я». Присел рядом, не выпуская из рук винтовки, поглядывая на дверь и на отверстие в потолке. «Вот когда люди поймут, что они все одинаковы,— войны не будет»... Задремал и вдруг вскочил, разбуженный артиллерийским обстрелом. Это били немцы. Они клали снаряд за снарядом на свои бывшие позиции, думая, что там укрепились французы.
Один из снарядов угодил в землянку, и Никита снова потерял сознание...
Позже, когда немцы вернулись на старое место, они подобрали его и с десятком таких же контуженных и раненых солдат иностранного легиона отправили в тыл. Ни один из сенегальцев не попал в плен. Говорили, что последний из них сам себе размозжил голову о столб.
В деревне, от которой остались одни печные трубы, их соединили с другой группой пленных и погнали в тыл. Через неделю, при переходе через какую-то реку, Никита спрыгнул с моста в воду и сбежал. А ещё через два дня его схватили, когда, голодный, обессиленный, он спал во ржи. Он увидел над собой чужие лица, охотничьи ружья.
Немцы избили его, связали и заперли в пустом огромном амбаре. Перекатываясь, сжимая от боли зубы, он нашёл в стене острый гвоздь и перетёр об него верёвку. У Никиты хватило силы выломать несколько досок и выползти из амбара. Долго пробирался задами деревни, отвязал лодку и поплыл в ней по течению, лёжа, отдыхая, затем оттолкнул её и пошёл в глубь леса.
58
Поезд медленно, но упорно приближался к Петербургу. В Вологде долго стояли... Дуся сбегала на рынок, купила ярушников, зелёного луку, яичек, молока; принесла чайник кипятку... Состав отогнали на запасный путь. Скрипя и лязгая железом, напротив остановился санитарный эшелон. На перрон выскочили сестрички в серых платьях, в белоснежных косынках с красным крестом; выбрались загорелые солдаты с подвязанными руками; бросив на камни костыли, спрыгнул молодой парень, подгибая забинтованную ногу.
Со злостью поглядывая на Дусю, Татауров лихорадочно думал, как бы от неё избавиться. Её нежная опека поднимала в нём волну ненависти. «Навязалась на мою шею... Куда я с ней, с брюхатой-то?»
Чтобы не разговаривать, сделал вид, что спит... Ночью вышел — будто до ветру. Распахнул дверь, стал на подножке. Подъезжали к какой-то станции. Прямо в поле солдаты варили на таганках пищу — аппетитно тянуло пригорелой пшёнкой... Вагоны защёлкали на стыках рельсов, поезд замедлил ход. Череповец. Татауров воровато огляделся, спрыгнул на перрон... Вздохнул, подумал: «Теперь она меня ищи-свищи»... Под фонарём пересчитал свои и Дусины деньги.
Через сутки он сел в другой поезд, сошёл с него в селе Рыбацком и на трамваях добрался до угла Невского и Литейного. Устроившись на старом месте,— в меблированных комнатах Глебовой — он помылся, привёл себя в порядок и пошёл к Коверзневу. Но вместо него застал Нину Георгиевну. Она обрадовалась его приходу, похвасталась своим крошечным сыном, всплакнув, сообщила, что Валерьян Павлович с Никитой не успели выехать из Франции и сейчас неизвестно, когда от них можно ждать письма.