— Где струмент? Где струмент, я спрашиваю? Мать твою!..
Татауров только покачивался, моргал глазами, держал руки по швам. Безака спасло то, что лопата у него была лёгкая — дотащил.
Спали они в холодной землянке, насквозь продуваемой ветром, потому что ни передний, ни задний тамбуры её не имели дверей. В полдень их разбудили, выдали по туго набитому брезентовому подсумку, выстроили полукругом перед землянкой, пришёл священник в сером подряснике, с орденской ленточкой в петлице, отслужил молебен... Разбитые ночным походом и изнурительным трудом, стоящие на коленях люди почти засыпали.
После молебна каждому вручили по отпечатанной и наклеенной на картонку молитве.
Когда жадно хлебали из котелков жидкий суп, началась артподготовка. Словно накрахмаленную материю разрывали в вышине, затем раздавался грохот, и впереди взлетали в воздух огненные султаны... Не дав доесть суп, роту погнали на передний край. Шли давешней дорогой, косясь на брошенные лопаты и кирки, вскоре достигли вырытых ночью траншей... Там, где десять часов назад виднелись проволочные заграждения, была развороченная земля. На бруствере, уткнувшись лицом в кровавый снег, лежал солдат. Через несколько шагов попался второй... Впереди загрохотало... Татауров почувствовал, что у него закрутило в животе, ноги стали резиновыми, безвольно подгибались... Нет-нет да взвизгивала над головой шальная пуля...
Звуки выстрелов становились ближе, чаще стали попадаться трупы. Наконец все столпились в овражке перед развороченной снарядом землянкой. Рядом что-то грохнуло, обдав пылью. Ноги сами собой подкосились, Татауров присел... Ещё врезался неподалёку снаряд, в воздух взлетели доски с примёрзшей землёй...
Прибежал поручик с безумными глазами, размахивая воронёном револьвером, приказал пробираться в траншею. Шли пригнувшись.
— Стой, где оружие?!
Все вспомнили, что вместо винтовок получили молитвы на картонках.
Поручик страшно выругался, ударил прапорщика рукояткой револьвера.
Солдаты испуганно толпились, жались к стенке траншеи. Рядом раздался взрыв. Кто-то застонал, другой завыл, наводя на всех ужас.
Поручик подскочил к нему, пристрелил в упор, закричал срывающимся голосом:
— Слушай команду! По свистку — в атаку, вон на ту высотку, мать вашу!.. Винтовки подбирайте у раненых и убитых...
Он подождал, пока кое-кто не обзавёлся винтовкой, потом поднёс к губам свисток, свистнул.
Но солдаты, даже и те из них, кто сейчас имел винтовку, продолжали жаться к стенкам. Тогда он схватил ближнего солдата за грудь, встряхнул его и выпустил в лицо всю обойму... Татауров, чувствуя, что рядом карабкается Безак, начал взбираться на бруствер. Как раз под руками оказалась трёхлинейка, он схватил её, вскинул наперевес и вместе с появившимися откуда-то серыми фигурами побежал вперёд, во всю глотку крича «ура».
Над головой засвистели пули, но в общем грохоте не было слышно звука пулемёта. Татауров всё бежал, чувствуя, что опережает других, но никак не мог замедлить шага... Перед глазами взметнулось яркое пламя, его швырнуло в сторону; не теряя сознания, он упал в глубокую воронку, упёршись руками в шинельные плечи солдата, оттолкнулся от него. Солдат был мёртв и оказался немцем. Татауров испуганно отполз в сторону, насколько позволяли размеры воронки. Уселся, обхватив колени... Наверху всё ещё продолжала грохотать канонада, но он и не думал вылезать из этого убежища... Он не знал, сколько сидел так, боясь пошевелиться. Постепенно всё стихло... Начало смеркаться, и он почувствовал, что зверски голоден. Пошарил по карманам— они были пусты. Он осторожно сполз к мертвяку, перевернул его на спину, тот взглянул прищуренным глазом. Татауров вздрогнул и, не спуская с него взгляда, обшарил его карманы. Хлеб — хорошо, карамелька — пригодится. А это что такое? Ба! Удача! Целая связочка колец с камешками, золотые часы. Ну и повезло! Не дурак, видать, был мужик. Татауров с уважением посмотрел на мёртвого. О, да у него полон рот золотых зубов! Сейчас мы их вышибем...
Татауров полюбовался золотом, пересыпал его с руки на руку. Затем съел найденный хлеб. Захотелось курить. Он выцарапал заскорузлыми пальцами из карманного шва последние крошки табака вместе с комочками слежавшейся ваты, свернул цигарку. С наслаждением затянулся... Замёрзли ноги, но он боялся шевелиться, притаился. Нащупал в кармане картонку с молитвой, стал в сгущающейся темноте читать шёпотом:
— Господи боже, спасителю мой... По изречённой любви твоей ты положил за нас душу свою... Ты заповедал и нам полагать души наши за друзей наших...
Татауров вздохнул, покосился на мёртвого немца. Стал читать дальше.