— Исполняя святую заповедь свою и уповая на тя, безбоязненно иду я положить на брани живот мой за веру, царя и отечество... И единоверных братьев моих... Сподоби мя непостыдно совершить подвиг сей во славу твою... Жизнь моя и смерть моя в твоей власти... Буди воля твоя... Аминь...
Молитва подействовала на него успокаивающе, и он решил, как только стемнеет, ползти к своим.
Изредка раздавались винтовочные выстрелы.
Потом стихли и они.
Татауров выбрался из воронки и, волоча винтовку за собой, пополз по грязному снегу. Он полз, как ему показалось, очень долго, и только всплеснувшаяся в небе ракета заставила его скрыться в попавшуюся воронку. Он перевалился через край её и упал на живого человека. Оба вскрикнули со страху. Инстинктивно нащупав в темноте шею врага, Татауров спросил хрипло:
— Кто?
Стараясь оторвать его пальцы, человек прошептал голосом Безака:
— Я это... Я...
Татауров отшвырнул его от себя, облегчённо вздохнул.
Потирая сдавленную борцом шею, Безак зашептал:
— Я за вами бежал всё время... Это и спасло меня... Мы первые достигли мёртвого пространства... Я выглядывал, когда было светло,— всё поле позади нас усеяно трупами... Я хотел сейчас ползти за винтовкой и прострелить себе руку — это верный способ попасть в госпиталь и вернуться домой... Иначе из этой каши мы не выйдем живыми.
— Дура,— угрюмо сказал Татауров.— Разве так делают?
И вдруг неожиданное решение пришло ему в голову.
— Слушай,— сказал он,— сначала ты мне отстрели пальцы, а потом я тебе... На расстоянии надо... Иначе следы остаются... Полевой суд и расстрел.
— Иван,— сказал задыхаясь Безак...— Вы мой спаситель...
Они дождались рассвета. Безак поднял руку и сказал торжественно:
— Стреляйте.
— Э, так не пойдёт,— усмехнулся Татауров.— Знаю я тебя, ентелегента — сразу сдрейфишь. Стреляй ты первый, потом — я.
Он дал винтовку Безаку, отполз в соседнюю воронку, в последний раз взглянул на мутно-синие буквы, вытатуированные на суставах пальцев, выставил над краем воронки руку, вобрал голову в плечи и зажмурился.
Что-то сильно рвануло его за пальцы, он с ужасом поднёс ладонь к глазам, кровь стекала в рукав с оборванных костяшек, и только на большом пальце, целом и невредимом, осталась буква «а»— одна буква от имени Луиза.
— Давай винтовку!— потребовал он грубо. Дождался, когда Безак отползёт назад, посмотрел на его вытянутую руку, клацнул затвором, вогнал новый патрон в патронник, высунувшись, приказал:
— Выше, выше! Поднимись!
Прицелился в самый лоб и нажал спусковой крючок.
Сжав зубы, перевязал свою руку грязным платком и, не остерегаясь, пошёл во весь рост, опираясь на винтовку.
Проходя мимо мёртвого Безака, усмехнулся.
59
«Я в подлиннике читал Апулея, пожимал руку Врубелю, по моей указке боролись знаменитые силачи, я могу с подробностями рассказать о битве в Тевтобургском лесу, я пил на брудершафт с «первой шпагой» Испании. Я многое видел и знаю. Но я не знаю главного: как быть счастливыми людям?.. Конечно, война — это смерть, разрушение, но всё-таки, если на тебя напали?.. Пусть бедная, царская родина, но всё-таки родина... Пусть в ней такие порядки, что тебя по чьему-то навету бросили в тюрьму и там топтали коваными сапогами... Разве это что-нибудь значит, когда решается судьба твоей родины?.. Когда Сербия, Черногория и Бельгия потоплены в крови?.. Нет, нет, нечего терзать себя. Я правильно сделал, что ушёл на фронт... Хватит думать об этом. Слышишь? Хватит! Следи за церковью!»
Коверзнев поднёс к глазам полевой бинокль. Белый крест, каменная богородица, склеп, снова крест. А вот и церковь... Выше, выше... Окна... Да, двое. Конечно, телефонисты.
Над головой просвистел снаряд, словно великаны перебрасывались невидимой головешкой. Взрыв! «Вот стервецы, что придумали! Так и знал. Забрались на колокольню и телефонируют своей батарее».
Он пополз вдоль кладбищенской ограды, протиснулся в первую же лазейку, пробрался между могил к церкви. «Сейчас они меня уже не видят». Он отряхнул от снега полы шипели, поправил скрипящую портупею, начал подниматься по ступенькам. На середине лестница была разрушена снарядом, в стене зияла дыра. Он остановился, прислушиваясь к словам телефониста, запоминая его интонации. Подумал: «Вот стервецы!» Потом крикнул по-немецки, властным голосом, глядя вверх:
— Эй! Оглохли, что ли, чёрт вас побери!
Оба солдата испуганно выглянули — перед ними стоял немецкий офицер с холёной бородкой.
— Долго вас звать?.. Какой части?.. Двадцать четвёртого лейб-фузилерного? Нет?.. Вы — что? Воды в рот набрали?!