Солдаты ничего не понимали, с удивлением рассматривали размахивающего оружием офицера.
Он вскинул револьвер, раздались два выстрела, первый солдат свалился в лестничный пролёт, другой опрокинулся на спину.
Коверзнев, держась за выступ в стене, добрался до следующих ступенек, подтянулся, держась за выщербленный камень.
Телефонный аппарат стоял на полу. Из стрельчатого окна были видны наши окопы.
Отпихнув ногой мёртвого немца, он спокойно взял трубку и, продув её, закричал:
— Алё, алё!.. Продолжаю!.. Уровень тридцать-ноль, прицел сто двадцать.
Опять над ним прошелестел воздух, словно кто-то над ухом потряс станиолевую бумажку. Рядом с русским окопом взметнулась земля.
— Ещё!
Шелестит воздух, взрыв.
— Недолёт!..
Взрыв.
— Точно!.. Ещё сюда же!..
Взрыв.
Снаряды ложились в стороне от позиции. Целый шквал огня...
— Всё,— сказал он в трубку.— Хорошо поработали,— он потянулся к убитому, не выпуская трубки из руки, вытащил его документы. Прочитав, сказал:— Ганс Нушке и его приятель приказали долго жить. Доложите командованию, что координацию вёл подпоручик русской армии Валерьян Коверзнев. Ауфвидерзеен.
Это было мальчишеством, но без этого гусарства война казалась бы слишком нудной.
Он разбил аппарат, потом повис на руках над разрушенным пролётом лестницы, спрыгнул, сбежал по каменным ступенькам, достал документы у второго солдата и вышел из церкви.
Не успел он дойти до ограды, как обстрел возобновился.
«Ага, бьют по колокольне! Ха-ха-ха!»— рассмеялся Коверзнев.
Голова инстинктивно втянулась в плечи. Земля, взметнутая взрывом, медленно оседала в воздухе, ложилась на лицо. Новый взрыв.
Коверзнев отряхнулся, не сгибаясь, пошёл дальше. Приятно было сознавать, что если ты и позируешь, то только ради себя, ибо кругом никого нет... Приятно было чувствовать себя настоящим мужчиной...
Прошло немногим больше месяца, как Коверзнев служил в разведке, а о его смелости и находчивости рассказывали целые легенды, удивлялись его знанию немецкого языка. За это время он был трижды представлен к награде.
Он по-дружески держался с солдатами-разведчиками, надменно— с офицерами. Ему завидовали, говорили, что он везучий, что у него сильный и независимый характер. И никто не предполагал, что порою он переживает приступы малодушия. Не из-за снарядов, не из-за пуль, нет, опасности он не боялся. Он терзался из-за того, что не мог разобраться в происходящем. Где бы он ни находился,— в пустынном ли поле, застигнутый метелью, в разбитой ли галицийской деревне, в осаждённом ли русскими Перемышле, где кошка-одер стоила пять крон,— где бы он ни находился, его всё время преследовала одна мысль: «Ведь воюет царское правительство, так при чём же здесь он, Коверзнев? Пусть Николаю надают по шее, русский народ от этого только выиграет. Ведь всё равно правительство, подданных которого без суда и следствия бросают в тюрьмы, должно рано или поздно потерпеть крах. Так не лучше ли не помогать ему — пусть его бьют, скорее наступят новые времена. Но как они наступят, когда вместо Николая II будет новый хозяин — Вильгельм? Нет, пусть царь бездарный, плохой, но родина — моя. Я защищаю родину, а не его...»
За Перемышль Коверзневу дали четвёртый крест и три дня отпуска. Если бы не так далеко был Петербург, он бы навестил Нину. Вместо этого приходилось пить коньяк в офицерском собрании и смотреть «Песнь о вещем Олеге», которая именовалась «инсценировкой по Софоклу в стиле модерн». На сцену, задрапированную чёрными сукнами, выезжал на огромном битюге князь Олег, на нём белый разведчичий балахон, немецкая кожаная каска со стальным шишаком. Хор в таких же балахонах и в противогазовых масках исполнял обязанности греческого хора и пояснял происходящее на сцене. Всё это должно было считаться остроумным и интересным, но вызывало у Коверзнева одну тоску. «Как они могут кривляться, когда мы окружены шпионами и предателями».
Последние дни он находился под впечатлением рассказа о Мясоедове. Подполковник Мясоедов, тот самый Мясоедов, романсы которого он слушал в доме Сухомлинова, всё-таки оказался шпионом... Это страшный парадокс: агент германского генерального штаба — приятель военного министра! Разъезжает как хозяин по фронтовым укреплениям, останавливается в немецких мызах, в баронских имениях, через их хозяев передаёт сведения. Да ещё и мародёр - вывозит из брошенных имений картины и вещи... Дело не в том, что его повесили... Страшно то, как такой человек мог оказаться рядом с военным министром!..