Смуров бросил папиросу, завязал бинт. Оказывается, он просто поправлял повязку.
— Ну как? Не давит? Затянули вчера — постарались... Шесть пуль, как записано в истории болезни, извлечено. Благодарите бога, что стреляли по вам, видимо, с очень большого расстояния... Лишь одна пуля разбила берцовую кость... Да вот ещё неизвестно, что тут с ребром... Рентген покажет... Остальные пули застряли в ваших мышцах... Ну, как? Хотите есть?.. Сестра, накормите нашего чемпиона... Когда окрепнете, расскажете мне о своих похождениях... «Далеко до Типперери, далеко. Расставаться с милой Мери нелегко»...
Никита прикрыл глаза. Сквозь дрёму услышал: раненые с почтением шепчутся о нём. «Зачем? Я такой же, как они»,— подумал равнодушно. Потом опять уснул.
Разбудили его разговоры, хотя люди говорили шёпотом.
— Измена кругом...
— Ну, ты загинаешь больно...
— Вот дура. А пошто одна винтовка на десятерых? А? Пять снарядов на одно орудие?.. Это как?
— Государь не знает... Ходоков бы к ему...
— Как в пятом годе встретит он твоих ходоков...
— Тихо ты... Ныне у стен ухи развешаны...
— И то...
— Рази русский солдат побёг бы из Курляндии, когда бы снаряды были? Ни в жисть...
— Что там Курляндия... Польшу бросаем, Галицию...
— Против германа не попрёшь... Снарядами сыплет — живого места нет.
— Говорю, измена, братцы...
— Тут они, конешным делом, пользуются... Дураков вокруг царя посадили... Они хлопают ухами, а их обходют... А им што— деньги идут, опять же дачи есть — уехал и отдыхает там... Нет, право слово, ходоков надо — глаза открыть государю. Он не выдаст...
— Забыл девятое-то января?.. Ходоков... Тут надо сообча...
— Сообча — оно всегда выйдет... Чтоб каждый...
— А што — каждый? Я человек маленький, незаметный...
— А сколько нас таких-то?.. Полная Расея... Вон в девятьсот пятом у нас в уезде все мужики поднялись — сбежал помещик...
— Тихо, робяты. Дохтур идёт.
— Троянов-то? Троянов-то хороший... Он ничего барин...
«Хвалят Тимофея Степановича,— растроганно подумал Никита.—Хорошие мужики. Правильно все говорят. Но неужто в нашей армии нет ни снарядов, ни винтовок?»
Он открыл глаза.
— Ну, как дела, богатырь?—спросил Смуров, наклоняясь над ним.
— Хорошо.
Смуров присел рядом, подмигнув, попросил:
— Рассказывай.
Никита начал издалека — с Испании. Хотелось говорить и говорить — давно его никто не слушал, давно он не видел русских... Мадридская «пласа де торос», Альваро Ховальянос, Париж, иностранный легион, Шумерин, смелые сенегальцы, плен, побег, концлагерь в Пруссии, новый побег, десятки километров по чужой стране, голод, последние шаги перед своими окопами...
— Вот, сердешный, хлебнул горя,— вздохнул рябой солдат с бровями, как два пшеничных колоса.— А мы-то жалобимся, что нам чижало...
— Живуч русский человек,— сказал другой.
— А ты, мил человек, говоришь, что и французу нелегко достаётся?.. Нелегко?.. Да уж война, она для всех, конешно... Одно слово, война...
— Да ведь и герману бывает несладко, когда мы его гоним... Вот, я помню, в Карпатах...
— А ты не перебивай. Дай человеку рассказать. Тоже вон и доктор послушать пришёл... В Карпатах-то мы и сами были...
— Рассказывай, мил человек, рассказывай.
Никита вздохнул, произнёс:
— Везде тяжело… Только дома — легче. Дома — стены помогают.
— Это уж как есть...
— Так я стремился к вам, так стремился...
Он прикрыл глаза.
Увидев в них слёзы, Смуров похлопал его по руке:
— Вот вы и в родных стенах. Смотрите, какие расчудесные люди вокруг вас.
— Эх, доктор,— взволнованно заговорили вокруг,— вас бы нашим командиром — мы бы чудесов наделали... А то ведь никаких сил нет... Чуть чего — хлобысть в морду...
— Ну-ну... Сейчас вы раненые, никто вас бить не будет. Нашли о чём говорить. Вы вот лучше подумайте, что вашему товарищу пришлось испытать...
Прибежала молоденькая сестра в сером платье.
— Халат?— строго обернулся к ней Смуров.
— Юрий Александрович,— затараторила она, не обращая на его тон внимания,— вас главный зовёт. Говорят, мы здесь до завтрашнего утра будем стоять. А халат я сейчас надену, не сердитесь.
«Не боятся его,— с признательностью подумал Никита.— Не боятся, а уважают».
Он повернул лицо к окну. Перед небольшим каменным вокзалом толпились бабы; в руках у них — четверти с молоком, кульки с ягодами, с варёной картошкой. На перрон высыпали раненые; появилась стройная фигура Смурова — в гимнастёрке, аккуратно перетянут в талии ремнём.
Никита остался один. Повернувшись на бок, положил на одеяло забинтованную руку, глядел на народ. Потом незаметно для себя заснул. Проснулся, когда была ночь. Понял, что поезд идёт.