— Дядя.
И с тех пор, когда его уводили в гостиную или столовую, капризничал, махал ручками, кричал:
— К дяде!
Мина написала об этом Коверзневу, и строчки его ответа о судьбе малыша растрогали её до слёз. «Он прав — весь в отца, будет борцом...»
Газеты сообщали о поражениях русских войск; видимо, взятие Перемышля, где отличился Коверзнев, было последней нашей победой. Сейчас войска откатывались из Галиции сплошной лавиной; в конце мая пал Львов. Всё лето наши войска отступали из Польши, Литвы, Западной Белоруссии; в августе немцы взяли Варшаву, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ковно. Николай II встал во главе русских войск, но и отставка дядюшки не помогла— вскоре пал город Вильно. Шли бои под Гродно, у Риги... Шёпотом говорили о мешке, в который наши войска попали под Сморгонью... Ещё страшнее были слухи о том, что Распутин продаёт Россию немцам, и — что уж совсем было чудовищно — рядом с ним произносили имя императрицы Александры Фёдоровны — Алисы Гессенской в девичестве... Имя Сухомлинова после казни Мясоедова трепали даже газеты; сквозь строки можно было вычитать о том, что он окружён подозрительными дельцами, наживается на подрядах в армию, поэтому и приходится у нас одна винтовка на десять солдат... Петроград заполнили потоки бумажных денег... Туго стало с продуктами. Няня часто возвращалась домой злая, швыряла деньги на кухонный стол, говорила раздражённо:
— Керосина не достала... За молоко такое с меня содрали — креста на них нет... Ироды...
Нина отдавала няне свои костюмы и платья — просила продать, Коверзнев настаивал в письмах на том, чтобы она не жалела его вещей. Пришёл длинный человек в модном плаще, сняв шляпу и закинув масляную прядь на лысину, осмотрел деревянных идолов, картины и резные створки церковных врат и предложил баснословные деньги. Но Нина раздумала, продала только мелочь — статуэтки, гравюры.
Обтирая английским одеколоном шелушившееся Мишуткино тельце, думала: «Это для Валерьяна было целью жизни — как же я приму его жертву?» Сын капризничал, просился гулять.
— Ну потерпи, мой маленький,— уговаривала она.
Когда первый раз спустилась по лестнице, на улице стоял холодный солнечный день. Невский по-прежнему сверкал витринами антикварных лавок и магазинов фарфора.
Нина пересекла дорогу, крепко держа сына за руку, и села на скамью. Над бронзовой Екатериной, напоминающей тряпичную бабу, которой накрывают чайник, кружились птицы; на жёлто- белом здании Александринки починяли крышу, звонко постукивая молотками. Опадали листья; один из них падал наискось — мимо шестигранной застеклённой коробки фонаря... Проследив за багряным листком взглядом, Нина посмотрела на сына. Он чувствовал себя хозяином — подошёл к девочке, отобрал у неё ведёрко с совком и, присев на корточки, начал деловито копаться в песке; девочка смотрела на него в недоумении и сосала палец. Нина подхватила сына на руки, оттащила к другой скамейке, сунула в руку поводок папьёмашевой лошадки.
На тротуаре, перед входом в сквер, остановился известный артист, окружённый дамами: на груди его висела табличка, сообщающая, что он собирает деньги на табак для защитников родины, и металлическая кружка. Позируя, кривляясь, он говорил:
— Собирался я на войну идти, да, видно, не судьба. Табак дело вышло.
Полная дама с семилетним сыном, придерживающим жестяную сабельку, обратилась к нему с томной улыбкой:
— Константин Владимирович, а можно с вами поцеловаться?
— За золотой — можно.
— Уступки не будет?
— Никакой. Разве только что бумажные деньги дадите.
Дама достала из сумочки «красненькую».
Он потянулся губами, но она со смехом подняла на руки ребёнка, произнося:
— Да я не для себя поцелуй ваш купила, а для сына. Коля, поцелуй дядю — он тебя поцеловать хочет.
Артист погрозил ей пальцем со сверкающим перстнем, чмокнул мальчика в щёку и приколол к его клеёнчатой портупее трёхцветный флажок.
Нине стало мерзко, она схватила Мишутку, торопливо прошла в глубь сквера, задыхалась от гнева: «Как они могут паясничать, когда в эту минуту на фронте умирают люди?.. Может, Валерьян сейчас...» — но она обругала себя за это кощунственное предположение.