И подмигивал — уже миролюбиво:
— Али ветром надуло?
Она плакала по ночам, прижимала порывисто сыночку, наречённого в честь отца — Иваном.
— Роднулька ты мой...
О Татаурове думала часто, была убеждена, что с ним случилось неладное. Глядя на деревянную облезлую громаду цирка, тоскливо думала: «Здесь он, наверное, представлял свою силу, несчастный мой»... О Макаре Феофилактовиче вспоминала равнодушно; ей не верилось, что когда-то у неё была такая сытая и спокойная жизнь.
Мужчины её совсем не интересовали. Да и то — разве это были мужчины? Все с изъяном или старики — на войну даже не взяли. Гринька Корень выделялся среди них своей молодостью и весёлым нравом.
Дуся спросила как-то у хозяйки, почему Гриньку не мобилизуют.
Та усмехнулась, объяснила:
— Чахотку на заводе нажил. Сызмальства по формовке работает.
У Гриньки была гармонь и хорошие сапоги.
Сидя на покосившихся ступеньках крыльца, глядя на багряное солнце, опускающееся за цирк, он играл иногда — нежно, печально.
— Эх, Евдокия Митриевна,— говорил, поставив гармонь на колено, притулившись щекой к ребристым мехам,— уйду на позиции— или грудь в крестах, или голова в кустах... Пожалеете тогда меня...
— Не хвастай,— отвечала она беззлобно, поглядывая на сладко причмокивающего сына, прикрывая с Гринькиной стороны грудь. Думала: «Вернулся бы мой Иван...»
А Гринька продолжал говорить задумчиво:
— Эх, Дуська, Дуська... Зажили бы мы с тобой, если бы не война... До мастера бы я дослужился — уважают меня на заводе... Фатеру бы с тобой сняли — всё честь по чести...
Он клал свою голову на её круглое плечо, осторожно обнимал за талию.
— Прими руку,— говорила она равнодушно.
Если Гринька руки не убирал,— решительно вставала, уходила домой.
В получку он принёс Ванюшке резинового зайца. Дуся вспыхнула от радости, поблагодарила. Свои деньги она почти все отдавала хозяйке—за прожитое время. Оставляла себе только на хлеб.
В редкие праздники мужики рассаживались вокруг стола, хлопали ладонями по бутылкам, булькали водку в эмалированные кружки и гранёные стаканы. Молча пили, закусывая прошлогодним пустым огурцом.
Начинались разговоры.
— Из деревни письмо получил: всех подчистую забрали. Одних бабов да детишков оставили...
— Потому ноне хлебушко-то и кусаецца.
— Опять же — каку тилиторию немцу отдали... Житницу...
— Слышал я, воседь говорили на заводе, листки, слышь, подброшены... А в них прописано про всё... Царица, грит, изменщица— немцам Расею продаёт... И енералы все за кампанью с ей...
— Измена кругом, измена... Это тебе, Никифорыч, сын-от писал, что ружьев нет на позициях?..
— Мине, мине... Так и сообчал — нет ружьев и нет. Хоть шаром покати...
— Разве это порядок?..
— Не говори... Давай-ка ещё по маленькой...
— Эх, отрава кака...
— Да и за ту поблагодари бога... Ноне...
— Так вот я и говорю про енералов... Они ето, значицца, продают немцу Расею, денежки наживают, а мужик опять же при своём интересе остаецца...
— А сколько нашего брата полегло... Льётся народная кровушка...
— Ты слушай — про листок я... Так прямо и сказано: изменщица царица.
— Да ну?..
— Сам не читал, не знаю. Спорить не буду. Но Хведор-косой читал... Потом изничтожил ещё листок-от...
— И совсем не то в листке прописано...
— Цыц, Гринька... Ты ишшо молод, чтоб учить нас... Так вот я и говорю: прописано, что если б не царица...
— Там не про царицу говорится. А прямо — так и так — царю надо по шапке.
— Цыц ты! Услыхают твои слова, Гринька, и — схвачен бобёр...
— Нет, уж ты, Кузьма Ардальоныч, брось, не цыцкай на меня... Моложе я тебя — это правда, а листочек этот я сам читал... И сказано в нём вовсе не про царицу, а царю — по шапке, и тогда — конец войне.
— Правильны слова, Ардальоныч; прикончить войну и всё!.. Люди нужны — хлеб сеять, опять же на заводе работать...
— А жалко-то, жалко-то, кто погибает...
— И мы погибаем... За кусок хлеба здоровье отдаём...
— Слышь, говорят, у Путилова опять бастуют... Им опять послабленье выйдет... Отстоят свои права...
— У Путилова — рабочий грамотный, коренной, питерский... Не то, что вы.
— Нет в тебе почтенья к старшим, Гринька... За ухи тебя не драли, когда без штанов бегал... Мы ить таки же люди, как и путиловски...
— Не такие вы, деревня вы тёмная...
— Мы — деревня?.. Мы?..
— Брось, Ардальоныч, давай лучше ещё по маленькой.
Ардальоныч хлопал кулаком по столу, смахивал стаканы и
кружки на пол, рвал на себе рубаху.
Хромо выходила хозяйка, начинала утихомиривать буяна.