11
Хозяина чемпионата звали Дюперрен. Он охотно принял Ивана Татаурова в свою труппу, обещал ему платить по три рубля за выступление. В их устном договоре было одно условие: деньги после окончания чемпионата.
— Боится, что сбегу,— объяснил Татауров.
— Это уж всегда так... Ну ничего — целее будут,— успокоил его Верзилин.
Они стояли по соседству с цирком (брезентовое шапито его выглядывало из-за деревьев), подле оврага, отделённого от улицы деревянными перилами.
«Иван волнуется меньше меня»,— подумал Верзилин с тревогой и не мог понять — хорошо это или плохо.
На сыром дне оврага, под ёлками, на утеху зевак, пасся облезлый тощий верблюд.
— Идём,— сказал Верзилин, отталкиваясь от перил и подхватывая саквояж, гружённый балтийской галькой. — А я, брат, отыскал объявление для тебя,— он похлопал по карману пиджака, в котором лежала газета, и процитировал: «Вятка—Слободской. Ежедневное отправление дилижансов одноконных. Четыре раза в день». А? Как тебе нравится? До Слободского, а? Там уж рукой подать, не так ли?.. Это, брат, находка.
— А его моль изъела... Я слышал сейчас...
— Кого?
— Да верблюда-то.
— Ты сам верблюд!.. Я ему о дилижансе, а он — «верблюд». Ты что — не хочешь к отцу ехать?
— Так после чемпионата.
— Само собой, после чемпионата... Вот на дилижансе и поедешь.
Они прошли целый квартал молча. Потом Татауров сказал:
— Десять раз по три рубля — это тридцать рублей
— Ну, и что бы ты купил на них? — сухо спросил Верзилин.
Татауров вздохнул, проводил глазами встречного в белом кителе и белой фуражке с красным околышем.
— Фуражку, что ли, такую? — сердито спросил Верзилин,— Так их не продают. Их дворяне носят, потомственные или личные. А ты не тот и не другой... И не будешь.
— Зачем — фуражку,— недовольно ответил Татауров.— Фуражка мне не нужна. У меня шляпа есть (он притронулся пальцами к шляпе). Вы меня одеваете, и я это ценю... А вот один бы раз посидеть этак... по-настоящему... Как мы с вами в первый раз сидели... в ресторане... А потом бы в бильярд сыграть...
— Эх, Иван ты, Иван,— вздохнул Верзилин. — Это уж моя ошибка, что пили мы с тобой тогда. На радостях это, что тебя нашёл... Будешь пить — выше этого чемпионата не подымешься. Всю жизнь будешь ходить в лакеях у Дюперрена да у... Вогау... А я тебя для большего готовлю. Разве это дело — три рубля за выступление и известность в Вятке? Вот самое лучшее, чего ты сможешь достичь...
Верзилин остановился на углу, ткнул пальцем в жёлтенькую афишку на рекламной тумбе. На афишке синими буквами было тиснуто: «Чемпион Иван Сатана».
— И всё... А что это? Только звонкое имя... Имя — это ещё ничего. Завтра и твоё имя громко прозвучит — Иван Татуированный! Прозвучит и отзвучит. Дай бог, если мальчишки вятские до следующего сезона не забудут. Не то это, Ваня, не то... Иван Поддубный — это звучит. Иван Заикин — это звучит. Вот чего надо добиться, Ваня... И я тебя приведу к этому.
— Господа циркачи, не прокатить? — раздался над их головами протодьяконовский бас.
— Да иди к шуту, не мешай,— беззлобно ответил Верзилин, не взглянув на извозчика, и подхватил Татаурова под руку.
Татауров остановился.
— Нам туда,— указал он на мощёную красивую улицу, упирающуюся в серый разлив реки.
— Туда?.. Ах да... Спасская улица. Правильно, номера Чучалова на углу Спасской и Николаевской... Спасибо,— он обернулся к извозчику в синем армяке и блестящем цилиндре,— нам рядом... Так вот, Ваня, видел вчера борца, которого за чемпиона Малороссии выдают? Здоров дядька, а? То-то. Поздоровее тебя. А обратил внимание на его сизый нос? Нет? Уверяю тебя, что он пьяница. И никакой он не чемпион. Платят ему за его рост и афишируют потому, что это Дюперрену выгодно. А ведь мог бы, наверное, и в люди выйти... да только вино помешало. Много препятствий на пути борца стоит... Один сопьётся, другой режима не соблюдает, а третьего возьмут да и укокошат... Сколько хочешь... Вон в Ницце в Ивана Поддубного пять лет назад один жулик стрелял. А в Париже в девятьсот восьмом — в Ивана Заикина... из пистолета. Конкуренты всё... Избавиться хотели... А одного моего приятеля в Мойку сбросили... Поперёк дороги одному тут барону встал вроде твоего Дюперрена... Да что далеко за примером ходить — твоего земляка Гришу Салтыкова соперники отравили. Приехали к нему в деревню, говорят: «Давай бороться». «Давайте»,— говорит. «Пошли на гумно». А гумно крытое. «Зачем,— спрашивает,— на гумно? Здесь». «Здесь не будем,— отвечают.— Давай тогда чай пить». Чай, говорят, у них особенный... Ну и напоили, его этим чаем... Умер... А какой борец был! В чемпионате мира в Париже вышел на четвёртое место. Первое и второе Поддубный с Заикиным заняли... Это тебе не Иван Сатана... Видишь, сколько препятствий даже у тех борцов, которые упорно идут к цели. А я тебя от всего этого уберегу. Я тебя чемоданчик носить научил? (Верзилин кивнул на татауровский саквояж). То-то. И водой обливаться научил, и спать вовремя научил... И табак курить бросили, и вино пить... Завтра ты за всё это спасибо мне скажешь... Почувствуешь, наконец-то, необходимость всего этого. А потом самого Сатану положишь... И ещё зиму потренируемся так, чтобы кроме мышц,— таких, как динамит,— ничего не было... А там — держись, чемпионы!