«Сколько же у нас в России-матушке таких богатырей, если только в Вятской губернии я уже троих знаю,— подумал Верзилин.— Что перед ними какие-то мальты...»
Он долго сидел на деревянной тумбе, ковыряя прутиком усыпанный галькой берег.
Один из грузчиков, полуголый, волосатый, пахнущий уксусом, подошёл к нему, попросил закурить.
Оставь, не видишь — хозяин,— одёрнул мужика приятель.
— У меня хозяев нету, я свободна птица,— лениво огрызнулся тот. — Скупишься, барин?
Похлопав себя по карманам и огорчённо разведя руками, Верзилин подумал: «Для таких встреч надо иметь при себе папиросы».
— Жила,— беззлобно выругался мужик.
Неожиданно он ухватил за конец берёзовое бревно, приподнял его, охнув, опустил на землю. Грязь и вода брызнули Верзилину на брюки. Первая мысль была: «Дать ему по шее — на остальных произведёт впечатление». Однако, заметив любопытные взгляды возчиков, ожидающих паром, и женщин, полощущих бельё, он одумался. Небрежно размахивая тоненьким прутиком, пошёл прочь.
Кто-то свистнул ему в спину, запустил камнем...
То же повторилось и вечером.
Стоило ему спуститься по лёгкой лестнице в слободу Ежовку и пройти мимо первого домишка, как свист в два пальца резанул ему уши.
«Ишь, соловьи-разбойники»,— добродушно подумал Верзилин, из предосторожности втягивая голову в плечи.
— Барин! Сымай шляпу! — крикнул кто-то из темноты.
— Эй, морда! Ха-ха!
Верзилин ускорил шаг. Над плетёной изгородью поднялась голова, рявкнула:
— Держи его!
На свист откликнулись собаки.
Камень ударил в спину.
Верзилин в два прыжка нагнал какого-то парня, схватил его за плечи, встряхнул со всей силой:
— Где тут дом Сарафанникова? Ну? Говори!
— Наших бьют! — раздался рядом радостно-удивлённый вопль.
Верзилин стукнул кого-то в челюсть, сбросил с деревянных мостков в хлюпнувшую осоку; оттолкнул какого-то оторопевшего парня. Отступив к высокому забору, решил азартно: «Ничего, сразимся! С тылу не зайдёте».
В это время из темноты раздался знакомый голос:
— Цыц! Озорник! Кого цапаш! Ефим Николаевич, никак вы?
— Помалкивай, Макар! Наших бьют!
— А ну-ка, Никита, иди сюда,— позвал старик.
— Эй, кто это? — строго, но спокойно прозвучало из калитки. Верзилин понял: Никита.
— Да это мы, Никита! Не знали, что к тебе.
— А ну — тикай!
Всё ещё не отпуская от груди кулаков, Верзилин наблюдал за тем, как засверкали пятки его противников.
Рядом возникла сухонькая фигура Макара Феофилактовича,
Придерживая Верзилина за локоть, он ворчал беззлобно:
— Вот ведь шалыганы... Не смотрят, к кому пристают. Да он вас всех, как Никита, может на одну верёвку и — в Хлыновку. Идите, Ефим Николаевич, не бойтесь. Сейчас никто и пальцем не тронет.
Оборачиваясь на стоящего в почтительной позе Никиту, старик провёл Верзилина несколько шагов, открыл калитку. Большая лохматая собака, порыкивая, обнюхала гостя.
Через открытые двери из горницы в сенцы падал свет. Было прохладно и чисто. Новенькая липовая кадушка стояла на широкой лавке; на гвоздике висел ковш из красной меди.
— Вот мой племяш — собственной персоной,— говорил старик,— Я, конешно, извиняюсь, но вы друг другу под стать — богатыри...
Никита пожал Верзилину руку. На парне была свежая белая рубашка, расшитая васильками.
Проходя в горницу, доставая из карманов хлебное вино и закуски, Верзилин сказал:
— Я очень рад познакомиться с тобой, Никита. И хотел это сделать ещё днём, да (как говорит Макар Феофилактыч) шалыганы помешали на пристани.
— Вы бы сказали, в какое время придёте, я бы встретил,— проговорил Никита.— У нас тут и до поножовщины дело может дойти. Ежовские да луковицкие парни известны этим на всю Вятку.
Потирая руки, хлопоча около стола, маленький сухонький Феофилактыч говорил:
— Земля любит навоз, лошадь — овёс, а наш брат — принос...
Глядя на Никиту, Верзилин рассмеялся:
— А ещё говорят, что вятские люди — трусливые.
Он сел, осматривая комнату. За цветастой ситцевой занавеской висела вторая лампа; свет от неё расплывался жёлтым пятном по тёмному потолку. В комнате было светло.
На столе появилась четверть с квасом, солёные огурчики, капуста, свежий лук, противень с румяным пирогом.
Из кухни выглянула здоровая девка, но Феофилактыч цыкнул на неё.
— Я, конешно, извиняюсь, но для ради такого дела не грех и выпить по маленькой,— говорил он, меняя местами на столе тарелки и блюдечки. — Прошу к нашему шалашу — чем бог послал. Ишь, как вы потратились— икорка, балычок... Дак за гостя дорогого тост!.. Это ваш лафитничек, подвигайте, Ефим Николаевич... Никита, ради такого праздника... Не погнушались нами...