— Фюить!
Продают портсигары и спичечницы из полированного берёзового корня. Верзилин постоял, полюбовался; пошёл дальше, опять дунул в свистулю:
— Фюить!
А вот и гармоники, малиновы меха. Хоть сейчас пляши! Ноги сами в пляс просятся.
Стрижи в небе летают, крест на кафедральном соборе блестит; под крестом часы огромные; уже два часа. Где же Никита с Феофилактычем? Во-он Никитина голова. Ага, каруселью любуется. Красиво! На деревянных лошадках парни сидят, девицы; колокольчики-бубенчики позванивают.
Идёт дядька, рукой взмахивает, из рукава мячик разноцветный на резинке выскакивает. Дядька кричит:
— Подходи — подешевело, налетели — не берут! На резинке воробей, самый опасный зверь!
Раз — Верзилину в живот! Верзилин шутливо погрозил пальцем. Мальчишка рядом дунул в цветную бумажку — она круто развернулась, стала длинной: «Эх, покупайте тёщин язык!» Верзилин рассмеялся, начал снова продираться сквозь толпу. На парнях яркие рубахи, пояса с кистями, на женщинах пёстрые кофты. Стоят, пареные груши за обе щеки уписывают, маковые лепёшки грызут — праздник!
«А может и вправду бесформенный кусок глины?» — подумал Верзилин и вздохнул: уж очень не хотелось, чтобы понравившиеся игрушки оказались куском глины. Вытащил из кармана девицу с коромыслом. Нет, хороша! Вёдра золотые, юбка бирюзовая, кофта белая в цветной горошек. А как вышагивает! Гордо, ни одной капли не расплещет. Как Дусенька. Конечно, руки непропорциональны (длинны, как у борца Ваньки Каина), талия не на месте... А впрочем, чёрт его знает, хороша или не хороша...
Он снова посмотрел на игрушку — блестит. Хороша. Дунул в свистульку:
— Фюить!
Остановился у ларька — игрушки из папье-маше. А рядом туески берестяные; по туескам такие же орнаменты, как по подолам у глиняных барынь. «Хороши барыни или не хороши? И зачем меня этот господин с толку сбил?»
Он снова вытащил из кармана игрушку, вздохнул. И, отыскав Никиту, решил всё свести в шутку:
— Вот тут я баранов разных да барынь глиняных накупил. Буду тебе в премию выдавать за каждую победу. На тренировках,— и протянул ему свистулю: — Это тебе за победу над Пытлей.
16
Вот он — родной Петербург, вот он — родной дом.
Как хорошо!
Даже когда-то пугавший почерк на анонимках, посылаемых бароном Вогау,— не страшен. Упругий, хрустящий конверт. Что там они послали на этот раз?
Вместо ожидаемой крышки от папиросной коробки выпал тоненький листочек бумаги.
Верзилин прочитал с удивлением:
«Уложить Корду может только победитель Мальты. Мы ждём Вашего приезда, как манны небесной. Вы должны к нам прийти в день приезда — угол Измайловского и Восьмой линии. Валерьян Коверзнев и Нина Джимухадзе».
Ниже мелкими острыми буквами было приписано:
«Я ни в чём не виновата. Н. Д.»
Вспомнилась чёрная вонючая вода Мойки; поленницы сырых, пахнущих прелью дров; солдат, обнимающий женщину; убийцы в крылатках и Нинин крик: «Я не хотела этого!» Двенадцать месяцев не вытравили из памяти ни одной детали.
— Ничего не понимаю,— пробормотал Верзилин, задумчиво рассматривая конверт. Странно, нет ни одного штампа. Но почерк барона — слава богу, он его знает. Было время, когда этот почерк сводил с ума... Коверзнев и Нина... Угол Измайловского и Восьмой роты — это же квартира Нины!.. Но тогда причём тут барон Вогау?
Он поднялся и прошёл на половину хозяйки... Она угодливо шагнула ему навстречу. Когда принесли письмо? Да позавчера. Во время его отъезда один господин заходил к нему несколько раз. Говорил, что репортёр. Последние два раза он был с дамой. Все интересовались, когда приедет Верзилин. А как им скажешь— ведь Верзилин не считает нужным сообщать, куда и надолго ли он уходит, и, конечно, уж она не ждала, что он напишет ей письмо... Она поэтому даже прибрать в его комнатах не смогла,— просит извинить.
Не заметив её обиды, Верзилин крикнул Никите возбуждённо:
— Срочно умывайся и едем! Оденешь мою визитку! Нас ждут друзья.
Через несколько минут они уже стояли на передней площадке мчавшегося со звоном трамвая. Чем ближе к центру они подъезжали, тем больше народу было на улицах. Трамвай пополз по мосту. «Ах, как медленно!» — думал Верзилин. Вода под мостом казалась серой; дым маленького пароходика, тянувшего баржу с камнями, закрыл поблёскивающие стёкла Балтийского завода; множество металлических кранов вырисовывалось на горизонте.
— Смотри, это и есть Петербург,— сказал Верзилин Никите. «И эти краны, и эллинг, и чухонская лодка, и сфинксы в тиарах, привезённые из древних Фив, и чугунная решётка моста,— ах, как я люблю всё это! — подумал он, с восторгом глядя вокруг.— Петербург — нет города красивее его... Я бы не смог жить в другом месте...»