Он обернулся, взглянул на воздушный шпиль Петропавловской крепости, на ростральные колонны перед биржей, на розовый изгиб парапета — и даже захолонуло сердце: так он любил этот город.
Они пересели на другой трамвай и вскоре сошли у белого с синим куполом Троицкого собора.
Высокий серый дом, широкая лестница. С каждой ступенькой сердце бьётся сильнее и сильнее. Вот оно уже бухает даже в висках. Остаётся повернуть звонок — все треволнения будут кончены. А вдруг, наоборот,— они только начнутся?
«Поверни меня»,— просит надпись на звонке.
Верзилин поправил шляпу, строго посмотрел на Никиту и протянул руку к звонку.
Прошло несколько томительных секунд. Наконец раздались лёгкие шаги, открылась дверь.
— Верзилин — вы? — испуганно произнесла Нина Джимухадзе, отпрянув назад, вцепившись тонкими пальцами в концы светлого тёплого платка, стянутого у шеи.
Он молча склонился в поклоне, замер. Девушка протянула ему руку, и он надолго прильнул к ней губами.
— Коверзнев! — позвала Нина, не отнимая руки.
В стеклянных дверях появился Коверзнев — в бархатной куртке, с чёрным бантом,— обрадованно кинулся к Верзилину, приговаривая:
— Наконец-то! В самый раз. Ещё бы немного — и было бы поздно. Я рад. Вся надежда на вас. А то этот зазнавшийся Корда уедет из России непобеждённым... Совершив триумфальное турне от Тифлиса до Петербурга, он выступает у Чинизелли. К счастью — с силовыми номерами. Но вскоре его бенефис, на котором он будет бороться.
— Ах, перестань,— сказала Нина.— Дай человеку пройти в комнату,— и, обернувшись к Верзилину, сообщила: — А вы и в самом деле явились очень удачно: мы только что собирались на вернисаж.
Верзилин переступил порог. Комната показалась ему тесной из-за огромного количества вещей. От рояля поднялся здоровенный чёрный красавец с узенькими усиками, с длинными волосами,
— Знакомьтесь: мой брат Леван — знаменитый борец Верзилин,— сказала Нина.
Пожимая ему руку, Верзилин произнёс, кивнув на Никиту, замершего у входа:
— А это мой друг — Никита.
— Вот хитрец! — восхищённо сказал Коверзнев.— Нового спаррингпартнёра завёл. Ну и хитрец. А где Татаурова бросили?
— Во-первых, они не спаррингпартнёры, а во-вторых, Татауров меня бросил сам.
— Ишь, богатыри,— сказал Коверзнев, бесцеремонно похлопывая по плечу Никиту и Левана.— А Ефиму Верзилину всё же вы все уступите.
Леван Джимухадзе стоял, почтительно склонив голову, прижав к телу руки,— ждал, когда гости сядут.
Усаживаясь к столу красного дерева, прикрытому толстой плетёной салфеткой и заваленному яркими журналами, Верзилин вспомнил, что прежде Нина никогда не рассказывала о своём брате, который был в ссоре с отцом и все годы работал в южных цирках.
А она, словно прочитав его мысли, сообщила:
— Вы не знаете: я сейчас бросила львов и работаю вместе с Леваном.
— Вы бросили львов?
— Да,— сухо сказала она.— После того как погиб отец.
— Простите.
Она посмотрела на него печально и спросила:
— Вы не знали о его смерти?
— Как же я мог знать...
— Впрочем, это понятно,— согласилась она и тут же объяснила:— Тогда отец срочно увёз меня в Польшу, затем в Германию... Гастроли были удачными, но зимой Фараон (самый капризный лев — вы должны помнить его) распорол отцу шею... Отец умер, не приходя в себя... И я не смогла после всего держать себя в руках... Я — боялась... Приехал из Киева Леван и помог продать львов. Я рассталась с ними без сожаления — у меня было такое чувство, что я обязательно стану их жертвой...
Она отвернулась к окну; узкие плечи, прикрытые белым платком, вздрогнули. Молчание длилось с минуту. Потом она обернулась к Верзилину и, не обращая ни на кого внимания, сказала ему:
— А чувство это появилось после того. Поверьте, я ни в чём не была виновата. Они сказали, что должны вам предложить выгодную сделку, а вы их не слушаете, хотя делают это они ради вас... Отец дал мне слово, что с вами ничего не случится, и я поверила... Со мной была горячка, и я пришла в себя только в Варшаве... Я думала, вас нет в живых... И лишь месяц назад, когда нас с Леваном пригласил Чинизелли, я узнала от Коверзнева, что вы живы. Но вас уже не было в Петербурге....
Она закрыла лицо платком и заплакала.
Коверзнев подошёл к ней, осторожно положил её голову к себе на грудь, начал гладить по чёрным блестящим волосам, гладко зачёсанным к затылку.