«Она ему — жена»,— мелькнуло в голове Верзилина ревнивое подозрение.
Но Нина отстранилась, сказала раздражённо:
— Пустите! — и, зябко кутаясь в платок, предложила: — До вернисажа ровно час. Надеюсь, вы пойдёте с нами, Ефим Николаевич?
— О да,— торопливо согласился он, радуясь, что они — ведь очевидно же! — не муж и жена.
Девушка оглядела критически костюм Никиты, спросила:
— И вы?
— Да,— ответил за него Верзилин.
А она сказала строго:
— Леван, дай Никите перчатки. Они ему подойдут.
— Сейчас хороший тон — до захода солнца ходить без перчаток,— заметил Коверзнев.
Пропустив его слова мимо ушей, она приказала Верзилину:
— Подайте мне жакет.
А Коверзнев, закуривая свою маленькую трубочку, сказал, улыбнувшись:
— А я вам, Ефим Николаевич, припас редчайшую коробочку бельгийских папирос.
— Мне?
— Ну да.
— А откуда вы знаете, что я коллекционирую папиросы? — спросил Верзилин, снова с удивлением вспомнив об одинаковом почерке на письмах.
— Младенческая простота! Так вы и по последнему письму не догадались, что это я?
— Вы?... Так это вы мучали меня осенью и зимой?
— Боже мой, а что в этом такого? — удивился Коверзнев.
— А я вот возьму сейчас да задушу вас,— шутливо сказал Верзилин, протягивая пальцы к его хрупкой шее.— Вы меня чуть с ума не свели этими письмами. Я думал, что это проделки барона Вогау.
Не глядя на протянутые к его горлу руки, отмахиваясь от них, посерьёзневший Коверзнев спросил:
— Вогау? Почему Вогау? Его же давно укокошили. Если не ошибаюсь, месяцев восемь назад...
— Укокошили?
— О боже мой! Да об этом писали все газеты! Надо читать их, дорогой мой.
— Постойте, а как вы узнали, что я собираю коллекцию?
Коверзнев рассмеялся:
— Вы забыли о моей профессии — всё узнавать первым? Помните пожар керосиновых складов на Голодае? Так это был я на извозчике, когда вы стояли на крыльце. Один целковый вашей хозяйке — и она мне дала полную информацию о вас. Обо всём рассказала: и о папиросах, и о борьбе с деревянным манекеном... Вот я и решил подбодрить вас: дескать, друзья помнят о вас, следят за вашими успехами и... помогают собирать коллекцию...
— Ничего не скажешь, помощь была великолепная,— рассмеялся Верзилин.
— Да кто мог догадаться, что вы подумаете на этого шарлатана, когда ему его соперники всадили три пули в затылок... Тем паче что я считал, что вы в хорошей форме, готовитесь к схваткам и даже взяли себе спаррингпартнёра... Мне всё ваша хозяйка доложила. И надо сказать, что у неё редкий дар представлять всё в лицах. Я умирал со смеху, когда она показывала, как вы боретесь с чучелом...
— Коверзнев, мы опаздываем,— строго проговорила Нина, помахивая перчатками.— Расскажешь по дороге.
Леван, одетый в чёрный безукоризненно сшитый костюм, стоял, склонив голову, держа в руке большой ключ.
Пропустив вперёд Верзилина с Никитой, Коверзнев пошёл за ними, но вдруг спохватился и, хлопнув себя по карманам, сказал виновато Нине:
— А булку я опять забыл.
И Верзилин заметил, что девушка в первый раз улыбнулась на слова Коверзнева.
А тот через минуту нагнал вышедших на лестничную площадку мужчин и продолжил свой рассказ о верзилинской хозяйке.
— Она считала вас рехнувшимся и часами простаивала у замочной скважины. Вот так.
Он согнулся (лицо его приняло бабье, глупое выражение) и прижался с комической осторожностью к замочной скважине в чужих дверях. Дверь неожиданно распахнулась и, к удовольствию Никиты, который не смог сдержать смеха, стукнула Коверзнева в лоб.
— Так и надо,— усмехнувшись сказала Нина.
А старик в чёрном пальто, распахнувший дверь, спросил, приподняв шляпу:
— Пардон. Я вас ушиб?
— Нет, что вы,— сказал Коверзнев, потирая лоб.— Это лишь плата за мои артистические таланты,— но, когда старик скрылся из виду, погрозил ему кулаком.
Всю дорогу до Невского он пытался шутить, вопросительно поглядывая на Нину. И было видно, что всякий раз, когда она усмехалась, он становился счастливым.
У лютеранской церкви на Невском он остановился и, вытащив из кармана измятые куски белого хлеба, стал их крошить и швырять сизым голубям, вызвав этим у Нины улыбку. Однако через несколько минут девушка одёрнула его, сердито сказав:
— Мы можем опоздать.
На что Коверзнев проскандировал:
— Бабушка-прабабушка лепёшек напекла — покушай, Бум, телятинки: давно уже пора. Бабушка-прабабушка, нельзя ли обождать — когда курю я трубочку, прошу мне не мешать.
— Не паясничай,— сказала Нина.