А Верзилин спросил:
— Бум — это кто?
Коверзнев вздохнул, покосился на Нину. Потом ответил:
— Насчёт Бума мнения расходятся. Нина уверяет, что это собачка. А я считаю: старичок. Иначе — почему же трубочка?
— Ты лучше подумай, как билеты достанешь,— прервала его слова Нина.
— Достану,— успокоил её Коверзнев.
И действительно, они простояли всего несколько минут у старинного особняка, рассматривая тусклые витражи первого этажа, изображающие рыцарей, как Коверзнев появился в подъезде, размахивая билетами.
Перед особняком толпилась нарядная публика, стояли коляски и автомобили.
— Идёмте,— сказал Коверзнев, пропуская вперёд Нину, поддерживая её за локоть.
У входа, на тумбах, обтянутых жёлтым бархатом, стояли скульптуры девы Марии и Христа; бог-сын в бело-голубых одеждах глядел с распятия на Верзилина, Никиту и Левана укоризненно— видимо упрекал: отъелись, бездельники, а я страдай за вас.
Верзилин даже вздохнул, до того ему стало неловко за свою комплекцию... И вообще, чёрт возьми, зачем они затесались в общество, которое именует себя: «весь Петербург»!.. Он попытался взглянуть на свою компанию их глазами — глазами золотой молодёжи, модных адвокатов, гвардейских офицеров, мордастых подрядчиков, нажившихся на японской войне... Да, занятная, видно, картина: трое громадных, пышущих здоровьем мужчин и худенькая красавица грузинка. И Коверзнев, как назло, исчез куда-то...
Верзилин обвёл подозрительным взглядом первую залу, снова вздохнул. Но вдруг глаза его задержались на небольшом полотне: зелёные берёзки на угоре, за, ними река, жеребёнок щиплет травку—ничего словно нет, а сердце сжалось. «Какая прелесть,— подумал он.— Век бы смотрел...» — и, не отрывая взгляда от картины, отыскал Нинину руку и сжал её.
— Чудесно,— сказала она, ответив на пожатие,— Леван, Никита, смотрите.
— Бесподобно,— согласился её брат.
— Словно в детстве... Босиком побегать хочется... Цветы собирать...— отозвался задумчиво Никита.
Но тут появился Коверзнев и потянул их за собой, торопливо объясняя:
— Сейчас я вас познакомлю с Яном Францевичем — он художник и путешественник. Объездил Палестину, Аравию, Индию, Алжир... Где только не был! Романтик! Настоящий романтик! И музыкант!.. Приятель Рахманинова.
Они шли по анфиладе комнат, лавируя в толпе, поглядывая на картины и на цветы в одинаковых горшочках, расставленные вдоль стен.
Нина шепнула Верзилину:
— Вот всегда так — ищет, в кого бы влюбиться. Создаёт себе кумиров... Однако увлечение вами — это, по-моему, единственное его увлечение, принявшее хронический характер...
— Мною? — спросил Верзилин, да так громко, что Коверзнев приостановился, поинтересовался:
— Что?
— Нет, нет, ничего. Рассказывайте,— торопливо сказал Верзилин.
— Так вот, в Индии с ним интересное происшествие было. В Калькутте. Решил он визит нанести радже. Фрак надел, цилиндр— знай наших. Раджа на ковре сидит, ноги калачиком. Телохранители рядом, опахалами его обмахивают... Встречают русского гостя с восточной вежливостью, показывают на специальный трон. Штука древняя — тончайшей резной работы... Гость поклонился и сел на трон, да довольно резко. Трон и разлетелся!.. Бац!.. Он встаёт, потирает ушибленные места... А раджа, как истый джентльмен, не замечает случившегося и спрашивает: «А как здоровье вашего императора его величества Николая Второго?» Ха-ха-ха!
— Тише,— одёрнула его Нина,— на нас смотрят. И потом — ты вечно забываешь об осторожности.
Коверзнев надулся, стал скучным, недовольным тоном познакомил их с художником.
Это был высокий красивый мужчина с рыжими усами. Что-то общее было у него с Коверзневым,— видимо порывистость, горячность.
Он поцеловал ладонь Нине, дёрнул за руки мужчин, отбежал к стене и, тыча тростью в розовые, голубые и жёлтые этюды, заговорил торопливо:
— Это верблюды... верблюды... отдыхают... на фоне... на фоне белой стены... Это гостиница в Александрии... ещё Александр Македонский основал... не гостиницу, а Александрию... Это же верблюд... на котором я ездил... Вы видите? Видите? Это же краски горят... переливают... Это же Египет... экватор... А вот на этом этюде сфинкс... и пирамида Хефрена в Гизе... Там около сотни пирамид... И все близ Мемфиса... Три самые высокие — Хеопса, Хефрена и Менхереса... Бонапарт тут был... в 1798 году...
От отскочил в сторону, взмахнул тростью (дама в шляпе величиной с таз шарахнулась от него) и заговорил ещё быстрее:
— Это же находка. Великолепная находка для художника... Я неделю ехал на верблюде... чтобы увидеть этот памятник.... Это же самое сердце Абиссинии... Я оружие отдал абиссинцам — пусть гонят итальяшек... Всё оружие... А они мне дали за это... осла... Я по горам на нём карабкался... Туман закрывал эту гору с памятником... Я приготовил три картона и два дня ждал с кистью в руке, чтобы написать его, и вот он, наконец, показался на пять минут... и снова скрылся... Вы видите, это же гранит.... гранит полированный... поёт красками... поёт...