Коверзнев подскочил к Верзилину, выхватил из его рук трубку, взмахнул книжкой в яркой обложке.
— Слушайте, слушайте, я вам прочитаю! — он перелистал страницы.— Вот. «Не при свете лучей солнца, не под взорами тысяч собравшегося народа, не из-за лаврового венка, а при тусклом свете театральной рампы, под неусыпным контролем антрепренёра, из-за жалованья состязаются в искусстве борьбы современные атлеты. Арену Олимпийских игр заменила пыльная цирковая арена, и не удивительно ли, что интересы цирковой арены поглотили без остатка интересы спортсмена?..»
Он устало швырнул книжку на стол и набил трубку. Бросив коробку с табаком на книжку, выпустил дым:
— Пф-пф.
«Я сразу понял, что мы с ним мыслим одинаково. За это я и полюбил его»,— решил Верзилин.
А Коверзнев, усевшись на резной подлокотник кресла, проговорил задумчиво:
— Я усматриваю два основных положения в организации чемпионатов. Первое: полная независимость борцов от антрепризы. И второе: все дела чемпионата оценивает только судейский стол.
Положив ногу на ногу, Верзилин сказал с улыбкой:
— Вы забыли первое и главное: основным принципом чемпионата должно быть состязательное начало.
Коверзнев вскочил с кресла, ударил себя в лоб:
— Какой я идиот! Чего не смог сформулировать!
— И ещё одно,— сказал Верзилин.— Беспристрастным и объективным должен быть не только судейский стол. Но и пресса.
— Ефим Николаевич! Мы думаем с вами в унисон. Вот смотрите,— Коверзнев сунул в руки Верзилина газету.— Читайте! Читайте! Вот что пишут за деньги! Как вам это нравится? А мой материал не прошёл!.. Но ничего, я ещё найду место, найду такой журнал, где напечатают всё, что надо. Это же реклама! За неё громадные деньги уплачены. Да и имя Сципиона Чинизелли кое-что для газет значит. Как же, чемпионат проходит у него— ничего не поделаешь. Все памятуют о том, что его жена была любовницей великого князя Владимира Александровича. Попробуйте-ка поссориться с командующим гвардейскими войсками Петербургского военного округа... Попробуйте... Вот и печатают, что Чинизелли выгодно.
Верзилин прочитал, усмехнулся.
— Ну что? Ну что? — торопливо проговорил Коверзнев,— Пишут, что на вокзале закатывается в ресторан и заказывает десять обедов... Ведь смотря какие обеды...
— У меня Никита за троих ест,— снова усмехнулся Верзилин.
— Вот я и говорю, вот я и говорю!.. Выходит из вокзала и садится на первого попавшегося извозчика... Да ведь смотря какой экипаж выбрать... я не сомневаюсь, что для человека вашей комплекции можно выбрать такой экипаж, что он распадётся сразу же, как только вы в него сядете с маху... Перед выступлением усаживается за стол на арене и съедает поросёнка и выпивает четверть водки... Да, здорово! Но где спорт? Где сила и ловкость? Рвёт цепи? Так они перекалённые. Разгибает подковы? Так они маленькие... Знаем мы всё это. Вон Генри Томсон штангу поднимал, в шарах которой по человеку сидело... А она возьми да и сломайся — деревянная оказалась; а шары из веток сплетены, подкрашены под железо. А вместо мужчин мальчики с приклеенными бородами сидели... Я спрашиваю, где сила? Обман, один обман... Да, он побеждает всех, кто выходит против него. Но ведь это любители! Любители, а не профессионалы! Подумаешь, одного вызывает. Вон Иван Шемякин в Москве у Альберта Саламонского по десять человек в вечер вызывает и обещает награду тому, кто устоит против него больше минуты. Больше минуты! Совсем другое дело...
— Не один Шемякин,— пожал плечами Верзилин.— Пятлясинский, Спуль, да и другие тоже по десять человек вызывают.
— Вот я и говорю. Наша страна богата богатырями... Потому-то и обидно... Тут всё тонко подстроено. Иначе бы он не приехал в Петербург... Поддубный ушёл с арены; в деревню вернулся, крестьянствует. А Заикин с миллионерами Поташниковыми связался (они ему самолёт купили)—летает над Одессой. Вятского богатыря Гришу Салтыкова — отравили... Вахтуров борется за границей. Вот и некому проучить этого хвастуна. Ведь он из Турции едет непобеждённым. Нынче весной его Збышко-Цыганевич в Бухаресте уложил. После этого он в Турцию уехал, потом к нам, на юг... Переезжает из города в город — наводит на всех ужас. Вес колоссальный. Носит пятнадцать жилеток, какой-то мохнатый сюртук, засаленный складной цилиндр, огромные кожаные ботинки без застёжек, с ушками; в руках — железную палку... Рекламу себе создаёт с первой минуты, как появляется в городе — на вокзале... Едет в гостиницу. А там уже о нём наслышаны — говорят: номеров нет. Он не слушает, выбирает лучший номер, идёт в буфет — заказывает опять всего самого лучшего и снова не расплачивается. Если вызывают полицию— всё ломает, поэтому все предпочитают от него откупиться, просят переехать в другую гостиницу. А там тоже предлагают деньги — поезжайте в другую. Он и ездит из гостиницы в гостиницу — везде получает деньги... В городе какой-нибудь вшивенький чемпионат. Корда идёт туда. Вызывает всех борцов. До полицейского часа успевает положить нескольких. И так ездит из города в город. Ясно, что ему сопутствует реклама... Вот его Чинизелли и пригласил к себе... И уже приручил своими деньгами и властью. В бенефис будет бороться.