— То-то я смотрю, у вас и настроение демоновское.
— Пф-пф-пф,— выпустил дым Коверзнев и кивнул головой.— Вы угадали... Всё дело в том... Нет, горит... Всё дело в том... что я понял, что был свиньёй, когда посылал вам анонимные письма.
Верзилин хотел возразить, но Коверзнев движением руки остановил его:
— Молчите! Я сегодня пережил подобное чувство,— он подошёл к столу, сунул горящую трубку в пыльную хрустальную пепельницу и схватил со стола тоненькую яркую книжку.— Вот эту книжку написал я. (Верзилин увидел в его руках книжку, которую Коверзнев вчера цитировал). Я,— повторил тот.— Она вышла весной, когда вы уезжали в Вятку; вы её не знаете... А вот смотрите, что я получил сразу же, как она вышла.
Он выхватил книгу у Верзилина, бросил её на стол, разворот шил пачку писем и сунул ему открытку.
На открытке было написано: «Относительно отзыва о книге «Русские богатыри». Если это называется книгой, то с таким же успехом букварь является энциклопедией».
— Какая чушь,— сказал Верзилин.— И вы из-за этого портите нервы? Кого-то мало похвалили в книге, он вас и попытался уколоть. Это же укол булавкой, даже хвоинкой... Стоит ли обращать внимание.
— Да как вы не можете понять?! Дело не в этом. Когда я получил это письмо, я — поверьте — обрадовался: двадцати человекам понравилось,— Коверзнев подскочил к столу, приподнял и рассыпал по нему письма,— видите? Их не двадцать, их несколько сот... Пишут студенты, борцы, гимнасты, рабочие. Но дело не в этом... Когда пришла эта открытка, их было двадцать, и я подумал: хорошо, равнодушных нет — двадцати понравилось, одному не понравилось... И не понравилось именно потому, что там есть неприятная для него правда, иначе он поставил бы подпись... Но дело не в этом... Сегодня я был в редакции, и на столе одного человека вижу — лежит такая же открытка; почерк, расположение слов — всё, как на моей... Я узнал, но не подал вида. Мне стало гадко. Я всё понял. Пятнадцатого мая мы всей редакцией ездили на пикник в Сестрорецк. Этот человек был предельно любезен со мной, хвалил мою книгу, говорил, что она сыграет большую роль в популяризации спорта среди народа. А сам в это время сжимал в кармане сложенную вдвое открытку... Видите, видите сгиб? А штамп — Сестрорецк, пятнадцатого мая... Решил, что из Петербурга — я догадаюсь, а из пригорода — нет... Какая подлость! Я всегда и всем говорил о нём только хорошее...
— Бросьте, дорогой Валерьян Павлович,— сказал Верзилин.— Вы в ответ напишите новую книгу. Наше дело — работать и работать. Только своим трудом мы докажем, что мы чего- то добились.
— Нет, какая подлость... В страшное время мы живём... Этот прогнивший строй растлевает людей...
— Перестаньте,— сказал Верзилин, покосившись на дверь.
— А ваша оглядка? Это — что? Это то же самое растлевающее влияние царского строя... Мы боимся каждой голубой фуражки, мы напуганы столыпинскими галстуками... Смешно, даже такой сильный человек — возможно, самый сильный человек в мире —.боится... Люди должны жить без страха за свою шкуру, за завтрашний день, за деньги...
Он снова распахнул форточку. Ворвался грохот моря, и мокрый ветер растрепал Коверзневу волосы. Он резко повернулся спиной к окну, прочно упёрся ладонями в каменный подоконник и сказал взволнованно:
Смелость и сила — таким должен быть наш с вами Никита! И он победит Корду. Судьба нам дала ещё целую неделю.
Он резко оттолкнулся от подоконника, схватил со стола пахнущую краской афишу и протянул Верзилину.
И пока борец читал о том, что бенефис Корды в цирке Чинизелли состоится через неделю, Коверзнев рылся на своём столе. Чего там только не было! Глиняная игрушка лежала рядом с костяным бильярдным шаром; янтарный мундштук был воткнут в фарфоровый графинчик, украшенный французской этикеткой; из-под засохшего кленового листа выглядывал медальон филигранной работы... Коверзнев переворошил всю мелочь, отыскал длинную английскую трубку и, набив её табаком, закурил.
— Прочли? Видите, судьба благосклонна к нам... Недаром я по дороге в типографию... пф-пф... нашёл сегодня эту подкову... Кстати, я первую найденную подкову обещал подарить Нине. Пойдёмте к ней в гости?
«Он у неё свой человек»,— тоскливо решил Верзилин.
— Согласны? — спросил Коверзнев.
— В такую непогодь?
— Эта погода как раз для нас с вами. И для Никиты. Но не для Корды. Он сидит сейчас в парном и дымном ресторане и глушит вино. А мы шагаем через разбушевавшуюся Екатерингофку, ревёт ветер, хлещет дождь! Грохот... Навстречу мчится жалкий трамвай... А мы — идём... Идёмте? Это рукой подать — семь минут, всё по Рижскому...