— Вы не слушайте его, Ефим Николаевич,— сказала Нина.— Тут десятки вещиц — всё подарил он. И про каждую из них он сочинил занимательную историю. У него редкий дар оромантизировать любую безделушку. И за это я его люблю. Он так помог мне в нелёгкие для меня времена, когда со мной не было вас — моего первого друга.
Верзилин благодарно поцеловал Нинину руку.
А девушка посмотрела на него долгим взглядом и погладила по щеке.
— Коверзнев,— сказала она, не выпуская руку Верзилина,— расскажите нам что-нибудь самое — самое интересное.
А тот, перекладывая безделушки, продолжал болтать:
— Вы знаете, Ефим Николаевич, что это за изумрудный камешек? Это из мозаичной иконы Исаакиевского собора... Стойте, стойте: с этой плюшевой обезьянкой связана одна из самых смешных историй...
Смеясь вместе с Ниной над рассказами Коверзнева, Верзилин подумал, что половина этих вещей, видимо, перекочевала из комнаты на Динабургской... Странная страсть у человека — собирать безделушки... Впрочем, почему странная: каждая из безделушек говорит, у каждой из них своя история... Ведь если изумрудный камешек и не из Исаакиевского собора, то — во всяком случае — с этой стекляшкой у Нины связаны какие-то воспоминания.
«Надо обязательно брать с собой Никиту,— решил Верзилин.— С Валерьяном интересно и весело. Надо, чтобы он присутствовал на всех тренировках».
19
Они сидели в сквере перед Знаменской церковью — Верзилин, Никита и Леван Джимухадзе. Ждали Коверзнева.
Стрелки на огромном циферблате голубой вокзальной башни показывали шесть часов. Солнце освещало одну сторону Невского. Вдали сверкала Адмиралтейская игла. На площади было шумно: дребезжали трамваи, кричали бородатые носильщики, ржали лошади.
— Вот он,— почти испуганно прошептал Леван, схватив Верзилина за колено.
Стараясь не выдать своего волнения, Верзилин неторопливо повернулся и посмотрел на подъезд гостиницы. Огромный усатый человек в безукоризненно сшитом чёрном костюме и шёлковом чёрном цилиндре стоял на ступеньках, помахивая за своей спиной палочкой.
— Ничего себе бегемот,— деланно спокойно сказал Верзилин.
— Десять пудов,— с радостным изумлением сообщил Леван. Покосившись на Никиту, который рассматривал Корду удивлёнными глазами, Верзилин заметил:
— Подумаешь, десять. Никита вон восемь пудов весит; да и ты около восьми. Слава богу, сила от веса не зависит.
Провожая глазами знаменитого атлета, они не заметили, как к ним подскочил Коверзнев.
— Ну, видели? Каково? А? — заговорил он.— Одно сплошное мясо и ни черта мышц. Никита расправится с ним, как сегодня на тренировке расправился с Леваном,— он похлопал Левана по спине.
— А где ваш обещанный рваный сюртук и пятнадцать жилеток? И грязные ботинки с ушками? — подмигнув, кивнул в сторону Корды Верзилин.
— Нету,— сказал Коверзнев, описав зажатой в руке камышинкой круг.— Это его так Чинизелли одел. Одна железная трость осталась.
— А всё-таки тяжёл,— вздохнул Никита.
— А! Брось — тяжёл,— сказал Верзилин.— Вон в Москве у Саламонского сейчас борется Томас Пик Блан — четырнадцать пудов весит. А Шарль Лоттер пятнадцать пудов и семнадцать фунтов весил. И что ты думаешь — всех побеждал? Ничего подобного. Прославился тем, что показывался зрителям в костюме балерины.
— Пятнадцать пудов — и костюм балерины! — воскликнул Коверзнев.— Это парадокс! И вообще это уродство какое-то.
— В том-то и дело,—сказал Верзилин,—Это монстры, а не борцы. Им место не в цирке, а в Петровской кунсткамере. Разве настоящие борцы имеют такое сложение! Дай-ка книжку, которую тебе сегодня подарил Валерьян Павлович. Вот смотри — Поддубный. Разве туша? Стройный, ловкий,—говорил Верзилин, листая книжку.
— А вот смотри, какое сложение! А? Древние греки позавидовали бы —Аполлон! А вот Иван Заикин! Ну, смотри, смотри... Георг Лурих, Аберг, Гаккеншмидт... Вес Поддубного — твой вес... Гаккеншмидт — легче тебя, а в своё время тоже был чемпионом мира...
— Знаешь, Никита,— воскликнул Коверзнев, вскочив со скамейки,— Корда похож на этот памятник,— он ткнул камышинкой в сторону памятника Александра III.— Не правда ли? Видишь, какую махину отгрохал скульптор Паоло Трубецкой... А помнишь, я тебе показывал Медного всадника?.. Кто сильнее — этот гиппопотам или стройный — весь порыв — Пётр в лавровом венке, на вздыбленном коне? Ну?
— Пётр,— сказал Никита, и глаза его загорелись.
— То-то,— удовлетворённо вздохнул Коверзнев.— Запомни это: сильнее — порыв.
А Верзилин пообещал: