Верзилин подвигал к себе книжку, написанную Коверзневым. Всякий раз, когда он её читал, его удивляло упорство, с которым этот хрупкий и внешне слабый человек отстаивал права мужественных, сильных людей на честную состязательную борьбу.
«Настоящая борьба профессионалов, проводящаяся без интриг и закулисных махинаций, должна являться школой для спортсменов-любителей. Демонстрация с широкой, доступной для народа арены сильных, могучих людей будет пробуждать в зрителях интерес к физическому развитию и спорту...»
Верзилин откладывал книжку и, устремив невидящий взор на зелёную воду, думал, как прав Коверзнев. Но чёрт бы побрал! —разве это сделаешь в обществе, где люди думают о наживе, а не о честном состязании?..
«В настоящих условиях, как бы ни были интересны чемпионаты, как бы прославленные борцы ни выступали в них, все они страдают общим недостатком: полным отсутствием спортивного интереса.
Антреприза идёт на всевозможнейшие махинации, лишь бы возбудить интерес в неискушённом зрителе, преподнося ему время от времени пикантные новинки и неожиданности. Появляются «непобедимые маски» всех цветов, выступают «вне чемпионата» «пещерные люди», ужасающие своей дикостью, и проч. и проч.
Для большей убедительности мы приведём ряд примеров и докажем безусловную справедливость наших выводов и заключений фактами.
Первое. Для того чтобы повысить сборы, антреприза часто выдаёт своих борцов за иностранцев. Лезгинский лудильщик самоваров Хасаев борется под именем французского чемпиона Рабинэ, умершего в России и «оставившего» Хасаеву свою любовницу, а вместе с ней имя, медали и дипломы,— т. е. всё, кроме происхождения и знания французского языка. Рабинэ-Хасаеву показалось мало медалей прославленного чемпиона, и он заказал ещё двести заграничных жетонов в Германии...»
Примеры следовали один за другим. Верзилин перечитывал их, думал с восхищением: «Вот чёрт, не боится никого на чистую воду вывести». Косился на Коверзнева. А тот, подставив свою грудь солнцу, говорил Никите:
— В Элладе существовал обычай: всех больных, тщедушных младенцев бросать в волны Эгейского моря... У них не было слабых людей... Как, правильно они поступали?
— Правильно,— осторожно ответил Никита.
— Нет, неправильно! — обрезал его Коверзнев, резко перевернувшись со спины на живот.— Правильна их система воспитания... И люди должны добиться того, чтобы из каждого больного ребёнка вырастить здорового духом и телом человека... И мы должны это пропагандировать!
Верзилин улыбнулся, стал листать книжку дальше. Странно было видеть своё имя рядом с именами Поддубного, Заикина, Вахтурова.
«Русское простое имя — Ефим. Крепкая, сибирской закалки фамилия — Верзилин. Ефим Верзилин. Два слова,— и возникает любезный сердцу образ могучего русского богатыря. Вот он, простой, усатый великан, сильный и добрый, горячо и нежно любящий свою мать-Родину. Попросту, без затей, по-молодецки прославил...»
«Почему — сибирской?» — подумал Верзилин и как-то спросил об этом у Коверзнева.
Пересыпая с ладони на ладонь песок, не поднимая глаз, тот ответил:
— «Сибирская закалка» — лучше звучит. Если написать «псковская», никакого впечатления не произведёт.
«Он ещё и не такое сочинит. Один раз он заявил, что я потомок царицы Тамары...» — вспомнилось Верзилину.
А Коверзнев сказал извиняющимся тоном:
— О вас я должен был написать самые тёплые слова, а не получилось — сам понимаю... У меня всегда так: чем больше чувств, тем труднее писать... И стиль какой-то псевдонародный становится. И «простой, усатый великан» — к чему «усатый» — непонятно... Глупо... Вы извините меня — я ещё напишу о вас.
Он лёг рядом с Верзилиным на песок, взял у него свою книжку, сунул её под тяжёлый саквояж. Подняв голову, рассматривая подошедших Никиту, Левана и Ивана, сказал о другом, словно хотел, чтобы Верзилин поскорее забыл этот разговор:
— Вон дача Стембока-Фермора. Так с ним такая история во время войны была. Молодой, красивый корнет лейб-гвардии гусарского полка, миллионщик, оставшийся сиротой, влюбился в одну красавицу из кордебалета. Опекун граф Воронцов-Дашков категорически против. Сумел его отправить на позиции — в Маньчжурию. А девушка перекрасила цвет волос, сменила имя и паспорт, перешла румынскую границу, по океану на корабле попала в Маньчжурию с другой стороны. Отыскала Стембока. Пошли к полковому священнику. Так и так, перед лицом смерти, под пулями, хотим вступить в брак, любим друг друга и так далее... Ну и всё — пожалуйста, готово... Воронцов-Дашков волосы на себе рвёт, а ничего не изменишь — простая танцовщица, девчонка перехитрила его, распоряжается миллионами...