Нина ничего не ответила. Откинув голову, так что в зеркале отразился один подбородок, она плавными движениями расчёсывала волосы.
В окно упал луч солнца, осветил розу, лежащую на скатерти, пронзил насквозь опавшие кремовые лепестки, заиграл на флаконе с духами «Карнавал»; крохотная яркая радуга вспыхнула на листе газеты, брошенной Верзилиным.
Рассматривая красную наклейку на духах, на которой было изображено домино в чёрной маске, Верзилин вспомнил, как в прошлом году мечтал об эффектной победе, над Мальтой. И маска, и дорогая шляпа, и перекинутый через локоть плащ — каким наивным всё это сейчас показалось ему! Неужели он ещё в прошлом году был таким чудаком?
На солнце набежала тучка, радуга погасла. Верзилин взял флакон, понюхал пробку; этими духами душилась только Нина; ему раньше казалось, что и от её львов пахнет «Карнавалом».
Снова в комнате стало светло. Он поставил флакон на стол, но не мог отыскать прежнего места — радуги не было.
«Смешно, о чём я мечтал в прошлом году — о личной славе... Мститель в таинственной маске».
Нина медленно повернула свою закинутую голову, глядясь в маленькое круглое зеркальце на костяной ручке; положила его на комод — солнечный зайчик прыгнул прямо в руку Верзилина. Пытаясь зажать его в кулаке, он спросил себя: «А не о личной ли славе я мечтаю и сейчас, думая бороться вместо Никиты?» Но сразу же опроверг: «Нет, просто мне Валерьян Павлович внушил, что я сильнее».
Зайчик никак не хотел попадать в кулак, прыгал по пальцам, по ладони.
«А ведь у Никиты хватит силы и упорства справиться с Кордой. Он так и горит желанием сразиться».
Верзилин резко поднялся, подошёл к комоду, взял зеркало, навёл им луч на флакон «Карнавала» — радуга опять заиграла на газетном листе.
— Одну минуту, я сейчас,— сказала Нина.
Заложив руки за спину, Верзилин закинул голову — упёрся взглядом в афишу, на которой Нина была изображена в окружении львов. Рядом висели крупные фотографии. Всё напоминало о прежней её профессии. Как-то она завтра понравится ему в цирке?
Позже, сидя в извозчичьей пролётке, Верзилин сказал:
— А я, Нина Георгиевна, решил, что бороться должен Никита.
— Я думаю, вы правы... Только всё же горько бывает, когда на твоё место приходят молодые... Вот и у меня так же. Мой номер тренирует какая-то Измайлова в Москве...
Думая о своём, Верзилин сказал:
— Меня может подвести рука, а здесь рисковать нельзя— речь идёт о чести нашего отечества... О своей славе в таком деле надо забыть.
И теперь, когда он окончательно решился, ему стало хорошо и спокойно. Захотелось как-то отпраздновать это своё решение, послушать музыку, полюбоваться Ниной. Он сказал ей, что хочет угостить её обедом; как она смотрит на это? Она не возражала.
Расплатившись с извозчиком, поднимаясь по ступенькам кафе, Верзилин посетовал:
— Первый раз жалею, что у нас нет телефона,— а то бы мы срочно вызвали. Никиту, Левана и — главное — Валерьяна Павловича.
На мгновение повернувшись к нему и взглянув в его глаза, Нина сказала:
— Я бы сегодня хотела остаться с вами.
И, опустив его руку, взбежав по ступенькам, объяснила:
— Мы и так слишком часто бываем на людях...
— Я рад,— сказал он, открывая дверь.
Они слушали румынский оркестр; пили холодное кислое вино. Потом прошли из конца в конец весь Невский, выбирали цветы в цветочном магазине; рассматривали в витринах фотографии Корды. Не заметили, как очутились на Марсовом поле. Солнце освещало горбатый Троицкий мост, бронзового Суворова в античных доспехах, шпиль Петропавловской крепости. Они сидели на скамейке, держась за руки, любуясь бело-жёлтым ампиром Павловских казарм и подстриженной зеленью Летнего сада. Игла Михайловского дворца маячила над деревьями в серой дымке.
Мимо прошла пара; девушка в длинном платье, жёлтом платочке напевала вполголоса:
Надев своё лучшее платье,
С толпою пошла и она...
И насмерть зарублена шашкой
Твоя молодая жена...
Стало грустно от этой песни. Почему-то вспомнился рассказ Феофилактыча о том, как Никита обезоружил стражника. Нина выслушала его молча, задумавшись. Они шли вдоль набережной. Пуская клубы дыма, по Неве тащились пароходики — тянули баржи с дровами, с камнем. У причала стояла большая яхта; ветер шумел в её стройных реях.