— Вы? — высокомерно спросил Коверзнев.— О нет! Я сам себя обидел,— добавил он резко,— и сам на себя сержусь. Моё почтенье.
И он ушёл, так же, как несколько дней назад.
— Что с ним? — спросил Верзилин, взволнованно расхаживая по комнате.
— Вы чудак, Ефим,— задумчиво сказала Нина.
Он не понял — почему чудак.
Глаза ему раскрыл совершенно неожиданный случай.
Два дня спустя, как обычно, без стука открыв дверь в комнату Нины, Ефим Николаевич оказался свидетелем следующей картины. Нина сидела, забившись в угол глубокого дивана, сутуло кутаясь в большой пушистый платок. Коверзнев стоял перед ней на коленях, что-то горячо говорил ей, ловил её ладони. Она отстранялась от него, прижимаясь к податливой спинке дивана, покрытого персидским ковром, прятала руки под платок.
Всё это Верзилин успел рассмотреть в одно мгновенье.
— Никогда! Слышишь, Коверзнев, никогда! — горячо произнесла Нина и встретилась глазами с Верзилиным.
Он смущённо кашлянул.
Коверзнев круто повернулся. Поднявшись, отряхнул колени, сказал, паясничая:
— У вас редкий дар, Ефим Николаевич... попадать в неловкое положение.
— Перестань! — резко одёрнула его Нина.
Не зная, что сказать, Верзилин глупо потёр руки.
27
Ресторан «Вена», где собирались артисты, художники и писатели, был набит битком.
За столиком Коверзнева сидели незнакомые люди. С ненавистью глядя на них, он опрокидывал в рот стакан за стаканом. Нашли время говорить об искусстве! Весь мир рушится, как они не могут этого понять! Была у него одна радость — Нина, но пришёл этот борец, и он потерял её. А он ещё так расписывал ей Верзилина. На свою шею. Вот возьму и выплесну вам вино в лицо...
Один из незнакомцев испуганно покосился на сжатый в побелевшей руке Коверзнева стакан. Не спуская с него взгляда, продолжал разговор:
— Собинов в роли Лоэнгрина...
— К чёрту Собинова! — проскрипел зубами Коверзнев.
Он ожидал, что его одёрнут — напрашивался на ссору.
Но из глубины зала раздался радостный голос:
— Валерьян Палыч! Душка! Рад видеть тебя!
Между столиками пробирался Леонид Арнольдович Безак — известный художник.
— Только что вернулся из Неаполя... Какие этюды — голова кругом идёт!.. Восстановленная улица Помпеи... Колоссально!..
Он остервенело потряс Коверзневу руку:
— Сейчас — ко мне! По пятницам у меня журфиксы. Все — свои... А кого мы ждём!..
Он наклонился и шепнул на ухо имя модного поэта.
Не дав Коверзневу вымолвить и слова, он подхватил его под руку, потащил на улицу.
— Извозчик! До Пушкарской!.. Ты не можешь представить, как я рад,— говорил он, взбираясь в экипаж.— Едва приехал, сын мне под нос твои опусы о Сарафанникове... Умоляет познакомить... Жена тоже, дочки тоже... Все влюблены в борцов... Не отстают от моды... «Збышко — ах, Лурих — ах, Аберг — ах»,— Леонид Арнольдович передразнил кого-то.— Я, признаться, прочёл с удовольствием... По стилю — отточены... По материалу — всех обскакал, новую звезду открыл... Ха-ха-ха... Ну и сделал ты имечко Сарафанникову!.. Одно слово — работа на совесть... У меня сын все журналы изрезал — все твои опусы в альбом наклеил... Вот будут рады, что я тебя привезу!.. Дочки — не знаю как, а сын тебе будет больше рад, чем поэту... Это уж точно!..
Коверзнев вздохнул. Сказал под цокот копыт:
— Разговоров много. Редакторы рвут с руками... Читателям... тоже нравится. По крайней мере — большинству.
— Ясно! Чего скромничать,—Леонид Арнольдович натянул ему на нос соломенную шляпу.
— Да нет. Есть такие, которым и не нравится,—сказал угрюмо Коверзнев, водворяя шляпу на место.
— Завистники,—безапелляционно отрезал Леонид Арнольдович,— Наплюй.
«Что ж,— подумал Коверзнев.— Он правильно подвёл итог. Просто Верзилин оказался хуже, чем я думал... Впрочем, чего не сделаешь из-за любви... Однако я-то о нём Нине слова не сказал?.. А он? И ты, Брут?..»
— Да, ты прав.
— Э-э, душка, мы, делающие искусство, всегда живём среди завистников.
«И опять прав»,— растроганно подумал Коверзнев.
— Ты знаешь,— сказал Леонид Арнольдович,— как мне отказали когда-то в заграничной командировке после окончания академии?
— Ну, как же... А у меня был случай, анонимное письмо на книгу «Русские борцы» послали...
— А у меня...
— Нет, ты послушай, у меня опять...
Так они разговаривали всю дорогу, дёргая друг друга за галстук, размахивая руками.
Лифт не работал.
Поднимаясь по широкой лестнице, тускло освещённой через цветные квадраты стёкол, Коверзнев спросил себя: «А я не пьян? Может, поэтому и подпеваю ему?» Он оттолкнулся от перил, прошёл двадцать ступеней и, не покачнувшись, на двадцать первой попридержался за стену, но, решив, что это случайно, уверил себя: «Не пьян», и прошептал: «А Верзилин — интриган. Недаром старый Джимухадзе не любил его».