— Становись на отвал, — гремел Бутов на свободных рабочих.
Он взял у Кати лопату и сильными взмахами начал бросать землю на подъехавшую таратайку.
— Хлестко, Нил Семенович, — заметила Вандаловская.
В ряды работающих вливались свежие группы шахтеров. Разрез быстро углублялся, растягивался в длину. Солнце красным кругом выкатилось из-за вершины Медвежьей горы, когда от старательского стана густой лавой двинулись свежие люди. Впереди шел орловец, подняв лопату, как знамя. Был он неуклюж, с обжеванной бородой, похожий на пещерного человека.
С хребта протяжно полетели смешные голоса:
— Сюда, сюда-а!
— Давай, давай, р-е-б-ят-у-ш-к-и!
…Серая полоса пробороздила хребет пробором. Серая линия пробивалась к дробилке, к бегунной фабрике. Кайлы, лопаты и ломы визгливо ухали в камешник на непонятном языке, инструменты перекликались с шумливым бором, с разгоряченными рудокопами.
Потное лицо Гурьяна отливало глянцем. Он прошел по разрезу и около ствола шахты встретил Вандаловскую.
— Лихая беда начать, — улыбнулся директор.
— Да… Сегодня, пожалуй, сдвинем половину работы.
— А через месяц проложим здесь рельсы, — отозвался откуда-то голос Стукова.
— Установим механический бремсберг, — поправила Вандаловская.
Обедали на ходу. А когда над рудником медвежьей шкурой спустились сумерки, мимо старательского стана пропыхтели новые грузовики. Машины попутно привезли со станции хлеб и вернулись снова за кладью.
Катя догнала Пинаева и Костю около дробильного отделения, мимо которого с песнями проходила последняя группа комсомольцев.
— Ребята! Пашка, Костя! Работнули-то сегодня как!.. Ты, Костя, обязательно приводи своих на наши кружки.
— Дай ему хоть отдохнуть-то, — шутливо пробасил Пинаев.
Рабочие с громом ввалились в столовые.
— А ты куда, артист? — окликнул Бутов Костю.
— До своих хочу податься…
— Не прокуратничай, айда ужинать с нами…
— Ага! — враз одобрили Пинаев и Катя. — Идем, мы талоны тебе купим.
Парень конфузливо остановился.
— Неловко, поди?
— Брось баловать, — потянул его шахтер. — Ты кидай-ка свою деревенскую чемоданию и — ко мне в шахту. Нечего бездорожить. Теперь, землячок, у рабочего не путлявые тропы, а широкая полоса. Вон и ваши идут ужинать.
Снег липкий, как пена, одел тайгу и рудник. Замутневшее небо щетинилось шкурой голубого песца. В воздухе плелись снежные хлопья. Снег пышно оседал на ветвях, на крышах бараков, на копрах шахт, таял за воротниками и на лицах людей.
Три сотни плотников и лесорубов разбились на артели. Они пробуравили ногами снежную канаву и остановились около конторы. В это же время из автогаража пропыхтели машины. На дворе слышались крики конюхов, ржание лошадей, треск сбруи.
Гурьян вышел на крыльцо без кепки и поднял кверху руку. Рабочие подвинулись ближе.
— Сегодня мы, товарищи, боремся за выполнение второго пункта новой программы, — начал он. — Мы знаем, что эта программа может быть жизненной, если основные кадры будут удовлетворены жилищем, едой и одеждой, если мы сумеем механизировать главные части рудника. Постройки делаются для вас. Каждый шахтер и старатель должен знать, что такая-то квартира строится для него. Я верю, что ни один из рабочих Улентуйского рудника не пожелает больше прочитать в газетах об очередном позорном прорыве. Администрация же должна дать вам условия для работы. Мы пошли на большой риск, но думаем, что не зря… Все равно трест согласится с нами… Улентуй будет жить…
Лесорубы молчали, но по глазам, по лицам директор видел, что его слова приняты, как договор.
От крутых вершин сопок будто подвешены зеленые массивы сосняков. В полукилометре от поселка на север дотлевают куцые пни. Дальше густой стеной уходят леса. Артели шли напорно, проминая первопуток… Впереди уже расчищал валежники отряд коммунистов и ладил дорогу.
— Простынете, Гурьян Минеич, — крикнула Вандаловская.
Свежая, улыбающаяся ямочками щек, блестя зубами, она торопливо шагала к конторе.
— А вы наберете в боты снегу, — пошутил Гурьян.
На крыльцо поднялся Клыков. Вандаловская поздоровалась с обоими и, стряхнув снег с шоферской шапки, указала на сопки.
— Я сейчас смотрела в окно на эти горы и припомнила один способ механизированной подачи леса. Здешняя местность гораздо удобнее той. Смотрите, какой крутой уклон от вершины до этой поляны.
— Не представляю. — Главный инженер зашевелил обрубленными усами, хмурился от солнца.
— Не представляете? — лучистые глаза Вандаловской широко открылись. — А по-моему, вещь очень простая… Ведь строим же мы бремсберг и сплотки… Здесь же нужно укрепить столбы и по ним натянуть канаты или просто настелить бревенчатый мост с барьерами по бокам, и лес пойдет с горы собственной тяжестью.
Гурьян молча выжидал конца разговора. Он вполне соглашался с проектом Татьяны Александровны, но хотел узнать мнение Клыкова.
— А ведь верно будет, Иван Михайлович, — вмешался подошедший Антропов. — Здесь лошадьми обслужить лесозаготовки трудно. Ну, как, например, взять материал с вершины?
— Может быть… Нужно посмотреть. — Главный инженер спустился с крыльца и, опираясь на трость, зашагал к квартире.
А на третий день, когда половина лесовозов, покалечив лошадей и сбрую, не выехала на работу, Гурьян, запыхавшись, влетел к Вандаловской.
Татьяна Александровна расчесывала волосы, а они непокорно топорщились, трещали под гребенкой, рассыпались.
— Облысеете, — пошутил он.
— Ну что вы. Они у меня, как дурная трава. Садитесь.
Директор украдкой оглянул хозяйку и мысленно сравнил ее с Варварой. Ему обидно стало за себя, за уходившие годы. «Скоро тридцать семь», — подумал он.
— Вы чем-то опечалились? — спросила Татьяна Александровна, поправляя зеленый свитер, плотно обтянувший ее высокую грудь.
— А как же вы думали… Ведь если трест не утвердит нашего решения, то придется здорово мозгой крутить.
Она размашисто опустила руки.
— Ну-с, я готова… У вас дело?
Гурьян улыбнулся в черные усы.
— Я насчет вашего проекта… Осмотрим сопки и будем смекать. Вы верхом на лошадях ездите?
— О, еще как!
— Только в юбке-то неловко будет, — заметил директор.
— А я в шаровары облекусь. У меня есть.
Они выехали, прихватив Клыкова. Пристывший снег громко хрустел под копытами. На полянке, у подножия сопки, валялись свежие бревна, исковерканные сани, волокуши и два коня с переломленными ногами.
— Это вчерашние трофеи? — удивилась Вандаловская.
— Да… наша индустриализация! — нахмурил брови директор.
Под главным инженером споткнулась лошадь и забороздила носом снег.
— Держитесь! — крикнула Татьяна Александровна.
Рука Клыкова дрожала на гриве, посиневшими губами он ловил воздух. Пенсне инженера болталось на заиндевевшем шнурке.
Просека, которую повели артели лесорубов, выходила прямо к вершине сопки. Придерживая торопившуюся лошадь, Вандаловская поравнялась с Клыковым.
— Вот от той скалы очень удобно будет повести скат.
— Посмотрим… Вы, Татьяна Александровна, ознакомьте с проектом.
— Хорошо… Но я вам говорила в прошлый раз… Тут главное в застолблении и установке блоков.
От центральной просеки переулками уходили мелкие поделенные участки. Пилы харчали, звенели топоры, каждую минуту с треском и гулом валились прямостволые жаровые сосны и лиственницы.
Снежная пыль поднималась до вершин леса.
Валка шла по тем местам, откуда возможна была вывозка на лошадях, куда сподручнее подъезжать на грузовиках. Но лучшие, раскинутые по сопке массивы оставались недоступными.
Директора и инженеров окружили вальщики. Дым от трубок и цигарок голубыми ленточками уходил кверху.