— Эй, товарищ дирехтурша! Чертей-то пугать тебе навроде и неловко.
Она не почувствовала оскорбительного смеха плотников. Побаиваясь Гурьяна и стыдясь соседей, Варвара молилась дома украдкой, хотя и веровала как-то нелепо, по привычке.
До избушки, стоявшей на отлете от рудника, два раза падала, подолгу не могла установить ноги, они ползли в стороны, будто попадали в кисель. Дверь открыла беловолосая, с лицом, похожим на кору лиственницы, бабка Дарья. Старуха бабничала четверых ребят Варвары и сживала у ней с лица веснушки. На земляном полу избы белой пеной вздымалась стружка, рядком громоздились недоделанные корзины. Библейский тон успокаивающе подействовал на Варвару.
— Ушлепалась-то, матушка! Ать и гибель же, господи боже ты мой. Садись-ка к печурке поближе.
Варвара охлопывала широкую шерстяную юбку, глазами пустыми, как выпитые рюмки, смотрела на хлам, не осмысливая в этот час ничего, кроме боли, сжавшей сердце. Затем всхлипнула, захлебнулась горечью.
— К тебе за нуждой, бабка Дарья!
— Бай, с чем бог принес?
Остекленелые, потерявшие цвет глаза старухи увлажнились мутью, Варвара выкладывала торопясь, будто ела горячие пельмени:
— Рвались ниточки целый год, и лопнула, видать, последняя. Бросает ведь меня муженек-то. Сегодня опять пришел от крали на свету и заперся. Ну, пусть я не пара ему. Красивую и умственную нашел, но ведь он закон со мной принимал, а она наложница. Таскаться захотела на теплую-то пору, ну и искала бы ученых и незанятых. Помоги, сделай милость, бабка Дарья. Отворот, што ли, какой придумай.
По отлинялым щекам Варвары мелкими бусинками просыпались слезы. Бабка Дарья с пыльной божницы, откуда-то из-за чумазой, обсиженной тараканами иконы достала почерневшие от древности карты, которые разложила на столе крестом. Иссеченные морщинами руки старухи дрожали, это были руки смерти с косой. Она перетасовала колоду и, послюнив пальцы, развернула карты веером. Безжизненные губы старухи зашевелились:
— Бросит он червонную кралю, — тянула она. — Ту ждет дорога. Выпадает все, девушка, на твою руку. Червонная останется при своем антиресте и во грустях.
— Спасибо, бабушка.
Варвара развернула сверток, из которого на стол посыпались ветчина, пряники и отрез на кофту. Варвара получила эти товары в паек из распреда и два дня хранила их в чуланчике, чтобы не увидал Гурьян.
— Вот наперво, милая. А будет толк, в обиде не оставлю. Нош смертельный мне расставаться с ним. Ты подумай, на второй десяток живем. А разве я найду такого-то? Растоптала бы ее, змеишшу ползучую, и растерла бы вот так ногой.
Водянистые глаза бабки расширились на гостинцы, слезливо замигали.
— Будет прок, матушка, ежели восподь не попустит. Я бы его в одночасье привернула, как коня к столбу, да горюшко мое — зуб у меня тронулся, не действует от этого наговор-то. Но есть одно неотвратимое средствие, — снизила голос, — надо у суки гулящей вырезать причинное место и скормить ему в пишше. Супротив этого снадобья ни один не устоит. Сам придет к тебе.
— А не грешно это, бабанька? — испугалась Варвара.
— Хто-е знат… Веришь в бога — замолишь, а нет, и так ничего не подеется.
Варвара с опозданием пришла на детплощадку. Ребят было мало. Приземистая толстушка няня со вздернутым носом разбросила руки крыльями ветряной мельницы.
— Варварушка, ты ничего не знаешь?
— Нет, — оробела Варвара.
— Суперницу-то твою на свету заарестовали и увезли вместе с механиком в город. Сказывают, порчу-то станции они произвели для вреду. Однако худо будет раскрасавице.
Варвара опрометью в дверь. Она бежала домой, разбрасывая ногами брызги липкой грязи. Не знала, то ли желание позлорадствовать над бедой Гурьяна или увидеть его целым и здоровым сильнее ущемляло сердце. А в уши верещал голос бабки о «неожиданном антиресте». И тут же вспомнила, как Татьяна Александровна отваживалась с Ленкой и участливо относилась к ней, Варваре, неоднократно бросавшей сопернице черные обиды.
Может быть, Варвара преодолела бы желание уязвить Гурьяна в такой час, если бы он, разговаривавший с Бутовым и Стуковым, не показал холода взглядом. Варвара остановилась в дверях. Все были взволнованы. В углу у порога стояла поникшая Катя.
— Ты бы вышла, Варвара!
Это грубо сказал Гурьян, у которого раньше не было секретов от нее. Грудь Варвары заколыхалась, широко открылись глаза.
— Што, лишняя я стала? Мешаю свадьбу обсуждать!
Поняла, что сказала лишнее. Вместе с Гурьяном сорвался с места Бутов, стараясь задержать директора:
— Вон! Убью с одного раза!
В обезумевших глазах Гурьяна прочитала, что последняя ниточка действительно порвалась и ничто больше не свяжет с ним, пришибленным, но не сломленным.
Гурьян обмяк и, пристыженный суровым взглядом секретаря, осунулся, сел на свое место. Не взглянул на жену, путаясь выдавил:
— Устраивайся, Варвара, как тебе любо. Нет и ничего не будет между нами. А по-товарищески, чем могу, не оставлю, если что.
Где-то в дальних закоулках поселка, буксуя, гремела машина. И от этого кипучих слов Варвары понять было нельзя. Она сбросила полушалок и, головолосая, обезумевшая, рванула крышку ящика. Платья, полотенца, с давних лет запасенные, тщательно выхоленные стиркой и утюгом, треплясь в воздухе, полетели на середину комнаты. Варвара, брызжа слюной, сокрушительно топтала добро, как будто хотела вдавить в пол свое горе и память о прошлом. Гурьян прошел мимо нее встревоженный, но уже лишенный ярости. Варвару, держа за руки, уговаривала Катя.
— Ну перестань же… тут такое несчастье, а ты вздумала… Неужели не поймешь, что ему можно простить. Надо беречь его. Подумай, много ли у нас таких на руднике. И ты напрасно. Надо крепче за свой гуж тянуть и не выпрягаться.
По странному сравнению Гурьяну эта ночь напоминала самые незадачливые, самые непогожие времена из былой походной жизни. Вот в такую же мокреть он с пятью рабочими убежал в леса от преследования чехов, а позднее таких ночей было много, когда неуловимый отряд партизана Сергея Лазо уходил в сопки от японцев и семеновцев.
…В темноте Гурьян сталкивался с шахтерами, и все спрашивали:
— Как это вышло?
— За что арестовали?
— Што же это делают?
Люди, шлепая по грязи, собирались к зданию клуба. Директор чувствовал, что сегодня больнее, чем тогда в ветрах, в леденящих бурях, с карабином и походной сумкой, переживать поражение. Ведь от него отрывали самое дорогое дело и женщину, жизнь без которой теперь не представлял.
Гурьян не прошел в президиум, где за голым столом сидел окруженный партийцами Стуков.
Директор сел в угол и из темноты встретил направленный на него взгляд Рашпиндаева.
— Товарищ Нарыков! — Секретарь ячейки перепрыгнул через скамью и отгородил Гурьяна от массы. — Что это, понимаешь, за канитель такая. Заграбастали лучших спецов, а тут разные Пеночкины соли подсыпают. Неужели партия не долбанет таких по макушке хорошим кулаком. — Рашпиндаев разорвал пачку папирос и закурил, с жадностью глотая дым. Директор шире открыл воспаленные глаза, всматривался в пылающее круглое лицо собеседника.
— Ты взаправду или юлишь?
— Что за недоверие, товарищ Нарыков. Если были заблуждения… но ведь теперь мы о Пеночкине и ему подобных сделали оргвыводы… Что ж я за сукин сын буду, ежели стану отрицать достижения и прочее. На кой же я черт бывший молотобоец, ежели не с партией и ее лучшими товарищами. Тут кое-кто подтыривает насчет твоей женитьбы, но за каким же хреном мы коммунисты, когда тянем быт в лужу…
Рашпиндаев вздрогнул на свист звонка и, расталкивая локтями сбившихся в проходах партийцев, пробрался на передние места.
Наступившая тишина придавила Гурьяна. Расположенный к мнительности, он опять терзался.
«А вдруг партия найдет?» — Но что найдет, он недоумевал. Понятным было одно, что этот незначительный эпизод может стать сигналом к катастрофе.