— Лучше ты позвони Константину Устиновичу, согласуй.
К телефону всегда подходила жена Черненко— Анна Дмитриевна, женщина скромная и добрая, — именно такое составил я о ней представление. И ещё несомненно мужественная женщина: она, видимо, хорошо понимала, что дни Константина Устиновича сочтены, однако ничем не выдавала своей тревоги, разговаривала приветливо и каждый раз на мой осторожный вопрос, можно ли поговорить с Константином Устиновичем, отвечала:
— Егор Кузьмич, подождите минуту, я всё-таки попрошу Константина Устиновича подойти к телефону…
Действительно, Черненко, несмотря на болезненное состояние, брал трубку, и я весьма кратко, чтобы не утомлять его, согласовывал тот или иной вопрос.
Но та памятная телефонная беседа была непривычно долгой. Генеральный, видимо, понимал её особую важность, и тут уж щадить своё здоровье ему не приходилось. Думаю, помощники докладывали ему, что некоторые члены Политбюро, пользуясь частым отсутствием Генерального секретаря, как и в прошлые, доандроповские времена, перешли на сокращённый рабочий день, не перенапрягались. Поэтому я рассказал, что плотно — с девяти утра до девяти вечера — трудится Горбачёв, сказал о том, что мы не хотим и не можем подвести Генерального секретаря.
— Константин Устинович, — говорил я, — вы знаете, что я из Сибири, Горбачёв с Северного Кавказа, к тому же я совсем недавно работаю в ЦК. Старых связей у нас не было. Да, мы с Горбачёвым работаем дружно, но эта работа основана на интересах дела, только на интересах дела. Никаких других мотивов у нас нет.
Говорил в основном я. Черненко вопросов не задавал. А выслушав мой горячий монолог, ответил просто и коротко:
— Верю, Егор Кузьмич. Будем считать, что наш разговор состоялся.
На том мы и распрощались.
Вспоминая сегодня тот телефонный разговор с Черненко, я могу с чистой совестью говорить, что действовал в высшей степени искренне. В связи с болезнью Генерального секретаря ЦК ситуация в высшем эшелоне партийного руководства становилась всё более нестабильной. Мы с Горбачёвым отчётливо чувствовали, что внутри Политбюро были люди, которые начали активную подготовку к скорому, неизбежному перераспределению власти — с тем чтобы перехватить её.
При этом хочу особо отметить следующее.
Хотя мои личные отношения с такими членами Политбюро, как Г.В. Романов или В.В. Гришин, сложились натянуто — мы были людьми разными, по-разному оценивали наше прошлое, положение в обществе, — однако в целом я чувствовал себя в Секретариате ЦК достаточно прочно, уверенно. Об отношении ко мне старейшины Политбюро А.А. Громыко я уже писал. Сложились у меня добрые отношения и с Н.А. Тихоновым. Прошло уже немало времени с тех пор и можно без ложной скромности сказать, что Предсовмина, видимо, ценил меня в чисто деловом плане — это проявилось, в частности, памятной зимой 1984/85 года. Что же касается Генерального секретаря ЦК Черненко, то об этом я тоже писал.
Короче говоря, если бы я думал исключительно о собственной персоне, то не мог не понимать, что особой опасности лично надо мной не нависало. Однако мне было предельно ясно, что нарастающая борьба за власть затрагивает судьбы партии, страны. На мой взгляд, в то время только Горбачёв был достоин того, чтобы занять высший пост Генерального секретаря ЦК КПСС, и в тот период это соответствовало интересам партии, государства. В последующем это обернулось роковой ошибкой.
Разумеется, передо мной такой выбор не стоял в принципе, ибо я руководствовался убеждениями, а не расчётом. Столь же твёрдую позицию занимали многие первые секретари обкомов партии, которые тоже исходили из деловых соображений и держали сторону Горбачёва. В общем, я бы сказал так: те, кто действительно работал, были за Горбачёва; те, кто плёл политические и аппаратные интриги, были против него.
Именно эта общего характера ситуация, а не просто личные отношения с Горбачёвым, привела меня к мысли пойти на откровенный, прямой разговор с Черненко. И к его чести, он этот разговор не только принял, но и сделал из него надлежащие выводы. Очень скоро мы ощутили, что холодок в отношениях Генерального секретаря к Горбачёву начал таять.
А затем и произошло событие, которое выровняло поначалу неблагоприятную для нас обстановку.
Черненко чувствовал себя неважно, как я уже писал, частенько отлеживался дома. И однажды сказал: