Вскоре мне сообщили, что в Прокуратуру СССР обратился и М.С. Соломенцев. Естественно, мы обменялись с ним мнениями, решили направить обращения в комиссию Президиума Верховного Совета, в Прокуратуру СССР и просить немедленно опубликовать их в печати. Но поскольку нездоровые слухи усиливались и тень подозрений ложилась на Политбюро в целом, я из чисто этических соображений решил ознакомить с окончательным текстом всех членов ПБ.
Возражений и замечаний не было. Но вдруг позвонил Вадим Андреевич Медведев.
— Егор Кузьмич, — начал он. — Может быть, не стоит спешить с публикацией этого сообщения? Зачем накалять страсти? Давайте подождём возвращения Михаила Сергеевича, посоветуемся, обсудим всесторонне.
Откровенно говоря, я не удивился такому звонку. Медведев отличался нерешительностью, неопределённостью, предпочитал выжидать.
— Чего же ждать? — резко возразил я Медведеву. — Задета моя честь, честь ЦК, Политбюро. Почему мы должны молчать и этим подогревать кривотолки?
Но Медведев тянул, тянул, а согласия не давал. Между тем ТАСС, печать «выходили» именно на него. Хорошо зная сложившуюся систему, в основе своей при Медведеве не изменённую, я понимал, что главные редакторы газет, получив моё и Соломенцева сообщение, будут звонить именно Медведеву, ждать именно его указаний.
Но Медведев опасался, «как бы чего не вышло». Горбачёва-то нет, а брать решение на себя Вадим Андреевич не любил. Если же он с кем-то уже неофициально посоветовался — а такой вариант я исключить не мог, — то его упорство тем более понятно. В общем, разговор становился бессмысленным, и я распрощался.
Время шло, а я, выходит, всё ещё отмалчиваюсь после заявления Иванова. Где сейчас Горбачёв? Общий отдел уже поставил меня в известность, что Генеральный секретарь возвращается из Китая именно сегодня. Но самолёт прилетает очень поздно, по сути глубокой ночью. Если ждать его прибытия, газеты не успеют опубликовать моё опровержение в завтрашнем номере. Конечно, ещё день-два погоды не делают. Однако звонок Медведева меня насторожил. Я вспомнил обтекаемую фразу Горбачёва в аэропорту. Интуиция политика подсказала, что обязан действовать решительно. Остановить меня в тот момент было уже невозможно. Я чётко и ясно осознавал, что надо делать. Будучи ещё не в силах предвидеть отдалённые последствия происшедшего, я понимал, что обязан завтра же опубликовать опровержение, ибо впоследствии именно оно, именно этот немедленный отклик станет как бы моральной базой моих последующих действий. Переходя на военную терминологию, я обязан был дать встречный бой.
Я поднял трубку телефонного коммутатора «ССК» — совершенно секретного коммутатора.
Надо сказать, что система связи при Генеральном секретаре ЦК КПСС М.С. Горбачёве была отработана на высоком техническом уровне. Это и понятно. В жизни такой огромной страны, как наша, не могло быть ни единой минуты, когда по каким-то причинам невозможно связаться с Генсеком, Председателем Совета Обороны.
Сняв трубку, я попросил девушек, сидевших на коммутаторе:
— Где сейчас Михаил Сергеевич? Попытайтесь, пожалуйста, соединить меня с ним. И как можно скорее.
Спутниковая связь работала надёжно: буквально через три минуты телефон «ССК» зазвонил.
По моим прикидкам, самолёт находился где-то на подлёте к границе. Слышимость была прекрасной. Я объяснил Горбачёву суть дела и зачитал текст небольшого заявления.
— Всё понял, — сказал Михаил Сергеевич. — Конечно, надо публиковать. До встречи в Москве.
19 мая в «Правде» и в «Известиях» было опубликовано сообщение под заголовком «Категорический протест». В нём, в частности, говорилось, что «Е.К. Лигачёв 15 мая обратился с заявлением в Прокуратуру СССР в связи с выступлением следователя Н.В. Иванова по ленинградскому телевидению… Е.К. Лигачёв категорически отверг это высказывание, расценивает его как клевету, провокацию. Он просит расследовать данный факт и результаты опубликовать в печати».
Считал и считаю, что поступил совершенно правильно, публично опровергнув заявление Иванова. Во-первых, оно было чистейшей клеветой, и я показал, что не боюсь никаких расследований. А, во-вторых, такие действия с моей стороны соответствовали моему открытому, прямому, каюсь, отчасти даже прямолинейному характеру. Не люблю интриг и виляний.
Кстати, когда Гдлян, Иванов и примкнувшая к ним экономист Корягина отыграли «лигачёвскую карту» и почувствовали, что она больше не нужна, они попытались привлечь к себе интерес нападками на Горбачёва, публично, на митингах обвиняя его в причастности к так называемому «ставропольскому делу» о коррупции. После первых же нападок на заседании Политбюро я предложил Михаилу Сергеевичу немедленно дать отпор, опровергнуть клеветников. Однако Горбачёв решил поступить иначе, решил отмолчаться, не привлекать внимания к заявлениям следователей.