Из Бреста прилетел вечером шестого апреля, а уже восьмого, в субботу, должен был уйти в краткосрочный отпуск: нагрузка последних месяцев была высокой, и Политбюро приняло решение дать мне небольшую передышку — разумеется, в счёт полагавшегося отпуска.
Тут небезынтересно сказать несколько слов о режиме работы членов Политбюро ЦК КПСС
Ещё при Брежневе, когда Леонид Ильич заболел, Политбюро приняло решение ограничить продолжительность его рабочего дня. Затем эти послабления были распространены на других членов Политбюро: пятница считалась днём работы с документами на даче, суббота и воскресенье — днями отдыха. Кроме того, сократили и рабочие часы. Помню, когда прилетал в Москву из Томска, темп столичной жизни был у меня бурным. Решая множество вопросов за три-четыре дня, как говорится, подметки стаптывал от беготни по ведомствам и организациям. Но знал, что после пяти часов вечера члены Политбюро уже не принимают, уезжают отдыхать.
Кстати говоря, первые секретари обкомов, которые подобным же образом метались по Москве, целыми днями «сидели на чаях», чаще всего не успевали даже бутерброд проглотить, не то что нормально пообедать. И кому-то в ЦК — наверняка бывшему обкомовцу, прошедшему через эти «безобеденные муки», — пришла в голову славная мысль: открыть для приезжих буфетик, где можно в любое дневное время слегка перекусить. Но это — так, в порядке воспоминаний.
Когда Генеральным секретарём ЦК стал Андропов, установленный порядок работы сам собой, без всяких постановлений, попросту говоря, улетучился. Минуя нормальный режим, все перешли от укороченного рабочего дня сразу к удлинённому. Лично мне приходилось засиживаться до девяти, даже до одиннадцати часов вечера. Очень много работали и все остальные члены руководства. Словом, обстановка была такая же, как в обкомах, райкомах партии, где привыкли не считать часов работы.
А что касается отпусков, то на Политбюро утверждали их график. Обычно Горбачёв, Яковлев, Шеварднадзе, Медведев, Лукьянов отдыхали в одно и то же время. Хотя бывали изредка случаи, когда у кого-то из них отпуск выпадал и на другие месяцы. Горбачёв и я всегда отдыхали в разное время.
Возвращаясь к апрельским событиям 1989 года, вспоминаю, что день 7 апреля складывался у меня очень напряжённо: вчера прилетел из командировки, а завтра — улетать в отпуск. Между тем предстояло множество дел. Из командировок я всегда привозил блокнот, заполненный фактами, наблюдениями, просьбами местных руководителей. Поэтому приходилось связываться с различными ведомствами, убеждать, нажимать. Такова была практика тех лет: члены высшего партийного руководства по просьбе товарищей с мест оказывали им через центральные министерства и ведомства необходимую помощь, чаще всего хозяйственного плана.
Из каждой поездки я привозил ворох деловых бумаг. И на сей раз задача состояла в следующем: систематизировать просьбы с мест, как говорится, запустить их в работу. На этот раз предстояло всё выполнить за один день.
Поэтому с утра я попросил своего секретаря ни с кем не соединять меня по телефону, сказал, что принимать не могу, и сосредоточился на осмыслении тех вопросов, которые поставили перед ЦК в Белоруссии.
Вообще говоря, будучи членом Политбюро, я принимал много людей, в приёмной у меня всегда был народ. В приёмной работали секретари В.Г. Агапов, А.В. Старцев, весьма опытные и порядочные товарищи. Как положено, велась предварительная запись на приём, однако, если дело срочное или же человек приехал из области, из республики, я его принимал сразу — независимо от ранга и должности. Это было известно в ЦК всем. Но когда надо было обдумать тот или иной вопрос, подготовиться к выступлению, поработать над документами, я порою переключал телефоны на приёмную и просил никого ко мне не пускать. Такие случаи диктовались только исключительными обстоятельствами.
Седьмого апреля 1989 года в силу вышеизложенных причин обстоятельства складывались именно так.
Мой кабинет в ЦК числился под № 2. О том, при каких обстоятельствах я «переселился» в этот кабинет, с которым у меня были связаны воспоминания сусловского периода, я рассказывал в другой главе. Здесь же замечу только, что кабинет был просторный, на пятом этаже, угловой, светлый, окнами на Старую площадь. Помимо письменного стола, в нём, конечно, был и продолговатый стол, за ним я всегда беседовал с посетителями. Между прочим, западные корреспонденты, которые у меня бывали, некоторые из них писали в своих материалах: «Я беседую с господином Лигачёвым в его мрачном кабинете, в здании ЦК напротив КГБ…» Почему в мрачном? Ведь кабинет, повторяю, был светлым. Почему напротив КГБ? Ведь здание Комитета госбезопасности находится на почтенном отдалении. Видимо, некоторые журналисты таким приёмом пытались, что называется, «создать атмосферу». А ради этого, по их понятиям, можно исказить реальную обстановку. В общем, кабинет считался удобным, довольно тихим, располагавшим к сосредоточенной работе. Углубившись в дела, я не заметил, как пролетели утренние часы. Но неожиданно открылась дверь, и вошёл секретарь: