Борис Фёдорович, сдвинув брови, напрягал глаза, но оттого темнота за окном не становилась различимее. Слух царя ловил отдельные голоса, звоны, шорохи, шумы, но и это не было разъято на понятные звуки, а сливалось в один глухой гул.
Чёрный воздух был душен.
Рука Бориса Фёдоровича, лежащая на холодном мраморе подоконника, начала дрожать. Он отвернулся от окна и прошёл в глубину палаты, покусывая губы. Во всём теле было напряжение.
Дьяк Щелкалов, читавший поодаль, у стола, посольские отчёты, прервался и поднял на Бориса Фёдоровича глаза. Но царь даже не оборотился в сторону думного, и Василий понял это так, что Борис Фёдорович внимательно слушает письма.
— «…А посему считаю, — продолжил дьяк, — что Сигизмунд, отягощённый долгами и нищетой государства своего, Российской державе во времена настоящие ратными действиями повредить не может».
Дьяк отложил зашелестевшую в пальцах бумагу и от себя сказал:
— Сей вывод думного дворянина Татищева, ежели взять во внимание писанное ранее, счесть надо зело верным.
Царь утвердительно кивнул.
Дьяк взял со стола другой свиток — это был отчёт Афанасия Ивановича Власьева — и начал читать его ровным и чётким голосом.
А Борис Фёдорович всё так же ходил в глубине палаты, не прибавляя и не замедляя шага, не останавливая и не перебивая ничем дьяка.
Последние слова Власьева думный выделил голосом:
— «…По моему разумению, мягкой рухлядью или чем иным цесарю следует помочь, ибо без того подвинуть их величество против крымского хана, Литвы или Польши и думать не можно».
Царь остановился, и каблуки его чуть приметно скрипнули. Оборотившись к дьяку, Борис Фёдорович сказал:
— Сие заключение тако же следует счесть верным.
Щелкалов взял со стола отчёт думного дворянина Микулина. Царь, по своей привычке, вновь заходил вдоль стены, то приближаясь к дьяку, то уходя от него.
«…Многажды могли обогатиться, — читал дьяк, — когда бы не только северными морями, но и немецкими пользовались…»
— Такое и подтверждения не требует, — неожиданно прервал его Борис Фёдорович и подошёл к окну.
За окном всё изменилось, да так, что у царя едва не вырвался изумлённый возглас.
Над Москвой взошла луна и разом высветила и площади, и улицы, и отдельные дома, и кресты на церквах и соборах. Вся Москва лежала перед кремлёвским дворцом как на ладони. Золотом сияли купола церквей, чёрными шапками поднимались гонтовые крыши крепких изб, льдистым серебром отливали одетые в свинец коньки знатных дворов. И чётко, броско рисовались на высвеченном луной небе кремлёвские башни и зубцы могучих стен. И даже звуки стали различимы, понятны и ясны. Вон стрелец на стене откинул голову назад — и:
— Слу-у-шай Ка-а-зань!
И в ответ тут же раздалось:
— Слу-у-шай Вла-а-ди-мир!
И ещё дальше:
— Слу-у-шай…
«Всё, всё видно, — подумал царь, — чего это я? Какие сомнения? Всё видно и в пределах наших, и за гранями рубежей, и в сегодняшнем дне, и в завтрашнем».
И как лгал людям, солгал и себе, так как не видел даже то, что в этот самый миг уже стучался в дверь романовских палат на Варварке неведомый ему ещё Григорий Отрепьев.
Часть вторая
ВОЛКИ
Глава первая
1
има 1599 года была ветреной, морозной и бед принесла много. В самую стынь ломало крыши, выдавливало оконца, валило кресты с церквей. А ещё с осени, как расцветилась до необыкновенного обсыпная рябина, знающие люди предсказывали: «Лихая будет зима. Ох, лихая…»
Оно так и сталось.
По весне, глядя на бесснежные поля, заговорили о неурожае. Проплешины чёрной, стылой, глыбистой земли вносили в людские души неуютство, смятение, страх. Забоялись и отчаянные. Русь издревле хлебом жила и хлебом была крепка. А вот на тебе: деревянный пирог — начинка мясная.
Просить у бога урожая по последнему санному пути отправился в подмосковную святую обитель царь Борис. О том от имени московского люда и чёрного, и посадского, и купецкого звания, и лучших дворянских фамилий слово держал перед царём патриарх Иов, и он же, патриарх, в сей скромной обители вёл службу.