Полку было велено, чуть приотстав, идти следом.
— Что, дядя? — спросил Дубок.
Арсений оглянулся на него и в другой раз отметил, что стрелец-то ещё мальчонка, не более. Предутренний свежий ветерок даже щёки ему окрасил по-детски ало.
— Ничего, — ответил, как и в первый раз, — молчи.
Лаврентий с полусотней подскакал к воротам. И как ежели бы ему невтерпёж было, как ежели бы гнал он от Москвы, не щадя, коней по срочному царёву приказу, а вот те на — замедление вышло оттого, что воротная стража, не помня службы, спит в предутренний час, — закинул голову к смотровому оконцу и вскричал нетерпеливо и властно:
— Э-ге-ге!
Оконце растворилось со скрипом. Моргая, выглянул стрелец.
— Ну! — вскричал Лаврентий. — Спите!..
И пустил крепкие слова да так по-московски курчаво и солоно, что у стрельца и тени сомнения не осталось в том, кто подскакал к воротам. Через минуту растворилась воротная тяжёлая калитка, и стрелец вышагнул навстречу подскакавшим. Хотел было порядка для спросить всё же, кто, мол, такие и отчего в такую рань тревожат, но Лаврентий взмахнул плетью, и она удавкой охлестнула горло стрельцу. Воротной захрипел и упал с вывалившимся языком. А молодцы Лаврентьевы уже вломились в калитку и вязали полусонную стрелецкую стражу.
Далее, почитай, всё так и сталось, как задумал Семён Никитич. Полк вошёл в ворота и растёкся по крепости ещё до того, как стрельцы Бельского разлепили глаза ото сна. Москва с носка бьёт и сразу на грудки садится.
Полусотня Лаврентия подскакала к воеводину дому. Стрелец с крыльца вскинул было пищаль, но Лаврентий метнулся в сторону, подскочил к стрельцу и наотмашь рубанул ладонью по груди. Стрелец повалился, глухо стукнувшись головой о перильца. Лицо у него посинело. Глаза вылезли из орбит. Вот как умел подручный Семёна Никитича, ну да то давно было известно. Лаврентий вскочил в горницу. Богдан голову поднял с подушки, увидел чужого человека и метнулся рукой к сабле.
— Лежи, — жёстко, так, что у воеводы рука опустилась, сказал Лаврентий. И уже вовсе тихо, даже с лаской, повторил: — Лежи.
Бельский замер: не без ума был воевода и разом сообразил, что за человек вскочил к нему в горницу. Кровь прилила к глазам у боярина, и подумал он, что лучше бы ему умереть сегодня не просыпаясь.
Тяжко ступая по скрипучим половицам, вошёл Семён Никитич. Постоял, оборотил лицо к Лаврентию, сказал:
— Выйди.
И, только дождавшись, когда стукнула дверь, присел на лавку. Достал большой платок, отёр лицо и усы, сунул платок в карман, повернулся к Богдану. И хотя вот в исподнем взял воеводу, но не позволил себе Семён Никитич ни улыбки, ни усмешки, но только поднял глаза и долгим взглядом посмотрел в лицо Бельского. Что было в его взоре, прочёл Богдан, и лицо воеводы посерело, уши прижались к голове, к легкомысленно, бездумно взлохмаченным, взбитым во сне волосам. За окном хлопнул выстрел, другой… В лице Бельского мелькнуло живое. Но Семён Никитич и бровью не шевельнул, лишь, чуть разомкнув губы, сказал:
— То пустое.
Выстрелы смолкли. Двое в горнице застыли в молчании.
Пустое, однако, для царёва дядьки Семёна Никитича было последним мгновением молодой жизни московского стрельца Игнатия Дубка.
Правая рука воеводы в Царёве-Борисове, сотник Смирнов, услышав тревожный шум на улице, глянул в окно, увидел московских стрельцов и, всё уразумев разом, как и воевода его, выскочил из дома и садами, хоронясь, пошёл к задним воротам крепости. Знал: кому-кому, а ему-то в первую очередь голову сорвут. Ещё и так подумал: «Бельскому, по знатности рода, царь Борис может и оставить жизнь, а мне — петля». Бежал по саду, ломясь сквозь сучья, задыхался и, не сообразив в спешке, как незаметно пробиться к воротам, вылетел на стрельцов. Повернул, но за ним уже бросились двое. Смирнов вскинул пищаль и чуть не в упор ударил в Дубка. Дубок ещё увидел, как пыхнул дымком порох на полке пищали, различил огненный всплеск, и всё для него померкло. Арсений подхватил молодого стрельца, положил на землю, раздёрнул кафтан на груди. Из раны чёрным ключом била кровь. Дрожащими руками Арсений приткнул к ране тряпицу, но на глаза Дубка уже опускались чернеющие веки. И вдруг до боли остро, ясно, как в яви, увиделась Арсению крохотка синица-московка, далёкие годы назад закрывшая глаза в его трепетной мальчишечьей ладони.