Василий мигнул холодными глазами, договорил:
— Надобно знать допрежь приезда сих гостей, что за унией стоит, и это в твоей поездке главное.
С польской унией Василий чутьём угадывал неладное, но до конца проникнуть ещё не мог и вот посылал вёрткого Татищева туман развеять. Что-то уж больно заспешили паны с предложениями дружбы. А знал дьяк: от доброты душевной редко бывает, чтобы в межгосударственных делах торопились. «Непременно, — думал, — за унией выгода своя есть». Ну да он не против выгоды был, беспокоило иное — обоюдной она должна была стать. А такого пока не выплясывалось.
И ещё сказал дьяк:
— О многом догадываться можно, но нам в гаданюшки игрывать нечего на государевой службе. Понял?
Татищев склонил голову.
Дьяк шагнул к стоящему у стены тёмному, с глухими, крепкими дверцами шкафу, достал толстые книги, обшитые жёлтой потрескавшейся кожей. Подержал в руках и положил перед Татищевым. Подвинул свечу:
— Читай. Здесь многое есть о польских делах. — И вдруг добавил: — Ещё братом моим, Андреем, писано. Читай, читай… Оно без знаний добрых и тесто у бабы в опаре не взойдёт… У короля Сигизмунда тебе трудно придётся.
И неожиданно всегда плотно сжатые губы дьяка дрогнули, глаза, к удивлению Татищева, засветились теплом. Может, вспомнил всесильный дьяк брата, которого Борис ещё правителем угрыз, аки зверь дикий, и с высокого места согнал, или правда пожалел своего посланца? Василий, при всей строгости, посольских людей — из тех, на кого положиться мог в сложном деле, — жалел и оберегал всячески.
… — Гей-гей-гей! — закричали рейтары, веселя коней.
Татищев глянул в окно.
По левую и по правую руку от кареты теснились серые, словно обмазанные дорожной грязью домишки. Это была Прага — предместье Варшавы. Думный поднял глаза и за Вислой, среди множества топорщившихся к небу черепичными гребешками крыш, на высоком берегу увидел величественный силуэт храма Святого Яна. В стороне от него вздымались крыши королевского дворца.
В животе у думного кольнуло остро, и он было уже сморщиться хотел от неудобства этого, однако вдруг раздумал и сказал: «Ничего, поглядим». Но это так, для себя только. Для рейтар же и прочих любопытных, живо поглядывавших от домов на карету, поскучнел лицом и уткнулся в воротник: мол, устал дорогой и интереса ни к чему нет. Знал: Москвой приказанное делать надо, и делать честно, хотя бы и кровь из носу пошла.
4
Но сколь ни озаботил Татищева хитромудрый Василий, ещё более трудный урок назначил он думному дьяку Афанасию Ивановичу Власьеву, послав его к австрийскому цесарскому дому.
Афанасий Иванович — не чета Татищеву и в родословной не много мог помянуть имён, однако в изворотливости, знании посольской службы ни в чём родовитому сослуживцу не уступал, а может быть, даже и превзошёл того, так как в достижении цели настойчив был до беспощадности к себе. Здесь наверное можно было сказать: этого в двери не пустят — так он в окно влезет.
И внешне не был похож Власьев на думного дворянина, посланного в Варшаву. Дьяк высок, крепок, хорош твёрдым, умным лицом, на котором посвечивали бирюзовые неторопливые глаза. Да и всей повадкой был он неспешен, но просимое им выполнялось людьми тотчас и с желанием, так как каждый чувствовал, ещё и не перемолвившись с ним, что этот попусту не говорит и помнит: рубль тратить с копейки начинают, а человек убывает со словом, сказанным не к месту.
Поляки не пустили московского посланца к австрийскому цесарскому дому через свои границы. Не хотели разговора Москвы с цесарем. Но тем озадачить Щелкалова было трудно, хотя он сильно подосадовал на эту неудачу и сказал что-то невнятное, но, думать надо, не очень лестное для западного соседа.
Власьева, не мешкая, послали кружным путём: из Ново-Холмогор Северным морем, далее Норвежским и Датским морями и после — Эльбою.
По вантам побежали матросы, вскинулись к небу паруса, непонятное крикнул немец-капитан, и судно отвалило от причала. Длинны посольские дороги, ну да Власьеву было не привыкать стать.
Чайки закричали, торопясь за судном, на топком низком берегу означились серые рубленые домишки, и вслед уходящим глянули кресты с деревянных глав церкви Архангельского монастыря.
Афанасий Иванович торопливо закрестился, зашептал молитву, кланяясь святой обители. Землю родную и по царёву указу оставлять нелегко.
Труден был путь посланца московского, но Власьев дошёл. Он куда хочешь дойти мог, да и бесценными русскими мехами огружен был достаточно, а они не хуже хорошего ветра подвигали кораблик.