- Это ещё поглядим, кому темнее будет.
- А вдруг спалят?
- Чего трястись, все под Богом ходим. Коль суждено, того не избежать.
- А если я тебя попрошу, чтобы ты парней больше не лупил?
- Проси что хочешь, из-под земли достану. А это... это наше дело, мужское.
- А я? - Борис молчал. Он смотрел то на окна, то на свои пальцы, то разглядывал потолок. Не дождавшись ответа, Машенька усмехнулась: - Показал бы, зодчий, что ты за терем возвёл. Где кухня? Что на втором этаже, да и вообще, пока не сожгли, можно поглядеть, на что зарятся? Знаешь, а я не помню своего дома, я ведь детдомовская, родители в конце войны погибли, мне и года не было.
- Да я для тебя... тебе... да ты только шепни...
Моментально расцвёл Борис и от волнения встал на выкрашенные полы.
Из дома они вышли вместе. Борис рассказывал про сад, о том, где, что и почему он посадил, когда ждёт первого урожая...
- А почему цветов нет? - спросила Машенька.
- Так ведь луга вокруг заливные, цветов - словно солнца, нагнись и рви.
- То в лугах. А ты представь: утро, выходишь на крыльцо, а у ног цветы, цветы, цветы - как в сказке.
Борис промолчал. Но с той поры каждое утро Машенька находила у дома, где жила, на крыльце огромные букеты луговых цветов с капельками росинок-слезинок, предвещающих, то ли беду, то ли счастье. Цветы цветами, а в отношениях между Борисом и Марьей ничего не изменилось. Если и встречались, то случайно, где-нибудь на улице, раскланивались и... до новой случайности. В клуб не ходили оба. Марья - чтобы не навлечь в очередной раз Борисовых кулаков на какого-нибудь особо строптивого ухажёра, а Борису деревенские посиделки без Машеньки были совершенно неинтересны. Задолго до холодов он приступил к строительству оранжереи. Мать, не понимая неожиданного пристрастия сына к цветам, полюбопытствовала:
- Для кого стараешься? Для учителки? Боишься, в метель цветы косить будет негде? Это верно, снегов по зиме больше, чем лютиков, однако верно и другое, Боренька. Вместе с твоими цветами, бывает, Машенька получает и письма от некоего Володи из армии. Хошь и тоненькие, но регулярные. Мне почтальонша рассказывала. Между прочим, сказывают, что письма те небезответны. А ты оранжерею колотишь. Не рановато ли? Может, объяснишься вначале с Марьей, на одном языке всё-таки разговариваете.
- Пробовал, мама, пробовал. Да как увижу её, во мне всё жаром полыхает. Хочу сказать - слова забываю, хочу окликнуть - голос пропадает.
- Две деревни о вас только и судачат, а они в молчанку играют. Так ведь и годами промолчать можно, а женщины, они тихих не любят.
- Не кори, мать, не кори. Сам понимаю, да совладать с собою никак не получается. Дай срок, к чему судьбу торопить, она сама всё по своим местам расставит.
И точно, расставила, только по-своему...
ЧУЖАЯ СВАДЬБА
В начале осени в соседнем селе Ягодная Поляна справляли свадьбу, куда были приглашены Марья и Борис. Свадьба удалась. Пели, плясали, веселились почти до утра, и если бы не ливень - а столы накрывали прямо в саду у жениха - разошлись бы ещё не скоро. Но многим приглашённым долинцам почти с рассветом нужно было спешить на работу: кому коров доить, кому на ферму корма подвозить. Торопилась и Машенька, уже с утра её ждали в школе. И хотя до Ягодной Поляны от Долины всего-то три километра, но на разбитой ливнем дороге машины застревали через каждую сотню метров. А Машенька на этот праздник надела новые белые туфельки-лодочки. На свадьбу спешили - о дожде не думали. А как пришло время возвращаться, да под ливнем, да по грязи, да беззвёздной ночью, всполошились, но поздно. Когда собирались уходить из дома молодожёнов, Борис стоял рядом с Машенькой. Она была в розовом ситцевом платьице, в белых носочках и белых туфельках, хрупкая, словно солнечный лучик, и так тоскливо смотрела то на грозовые потоки ливня, то на часы, что у Бориса ердце словно стеклом осыпало. Он снял пиджак и накинул его на Машенькины плечи. Для неё пиджак оказался гигантским, девушку можно было укутать в него, как в хорошее покрывало. Что Борис и сделал. Затем неожиданно для всех взял Машеньку, как ребенка, на руки и пошёл на затихающий ливень. Девушка не сопротивлялась. Обняв Бориса за шею, она закрыла глаза и стала тихо-тихо напевать. Может, выпитое вино, может, усталость после праздника, а может, тепло Борисова пиджака и его осторожная походка так коварно подшутили над Машенькой, но, как бы то ни было, она вскоре уснула прямо на могучих руках Бориса. А он шёл, любуясь её огромными ресницами, маленьким, чуть вздёрнутым носиком, алыми влажными губками, шёл, и по щекам парня стекали то ли слёзы счастья, то ли струйки дождя, тёплые и нежные, как его взгляд. Машенька спала и тогда, когда Борис вошёл в село. Уже светало. Хозяйки выгоняли на пастбище коров, пастухи, поеживаясь от холода и щёлкая кнутами, покрикивали на животных: