- Ты что делаешь! Совсем голову потерял? Опомнись!
За спиной у Бориса встала Анна.
- Опять следишь? Не надоело?
Борис не удивился её появлению, даже не обернулся. Чиркнув спичкой, швырнул в керосиновую лужу. Минута-другая - и огонь уже хозяйничал на крыльце, облизывая дверь и подбираясь к окнам.
- Ты что натворил?!
Аня, рыдая, лупила своими маленькими кулачками по широкой спине Бориса.
- Он мне теперь не нужен, - ответил, усмехаясь, Борис.
По его щекам сползали слёзы, но в бликах разгорающегося огня казалось, что это не слёзы, а капельки раскалённого металла вытекали из глаз. - Он никому теперь не нужен! - Борис подошёл к калитке, сорвал её с петель и швырнул в пожарище. - Не ищите меня. А матушке скажи, что объявлюсь, как только устроюсь на новом месте.
К горящему дому уже бежали люди - кто с вёдрами, кто с баграми. Вдруг над огнём, бесцеремонно заползающим под крышу, сверкнула молния и хлынул ливень. Тот самый ливень, что заставил Бориса взять Марью на руки и нести от села до села. Отдохнув за день, он остервенело хлестал по языкам пламени и приговаривал над шипящими головешками: «Не твоё, не трожь-жь- жь, не твоё, не трожь-жь-жь!»
В этот вечер Борис ушёл из села.
И всё-таки наша история на этом не заканчивается. Мой отец через неделю возвратился. Может, ливень его остудил - или понял, что нет роднее села на всей Саратовщине. Подошёл к дому, который сам отстроил и который сам же поджёг. И встретили его не пепелище и обугленные сваи, а дом, спасённый ливнем и людьми. Более того, всё, что досталось огню, уже на следующий день местные парни, не сговариваясь, начали отстраивать заново. Три дня над Долиной слышались звон пилы, стук молотков и долгие песни сельчан.
В село Борис вошёл ночью и с удивлением увидел в окнах своего дома свет и шторы нежно- розового цвета, которых он никогда не вешал.
А за шторами тонким силуэтом проглядывалась тень девушки. Она сидела за столом, проверяла школьные тетрадки и часто поглядывала в окно...