1. Главная
  2. Книги
  3. Фаликов Илья Зиновьевич
  4. Борис Слуцкий
  5. Страница 48
Выбрать главу
И точно так же, как прежде, И ровно столько, как раньше, Нет места мне в этой надежде, Хоть стал я толще и краше, Ноль целых и ноль десятых Ко мне в глазах интереса, Хоть я — такая досада! — Надел костюм из отреза, Обул модельные туфли, Надраил их до рассвета...
Увидев меня, потухли Глаза океанского цвета.
(«Тридцатилетняя женщина...»)

Эдакая вариация блоковской Прекрасной Дамы. По-слуцки.

Правда, недавно отыскалось одно стихотворение-признание, ещё раннее, и то — на фоне эпохи войн и революций:

Над нами снаряды рвутся, Вокруг негодуют войска Во имя моей революции. Похожей на Вас слегка. Прощайте, прощайте, прощайте. Прощай — из последних сил. Я многим был неверен — Я только тебя любил.
Июль 1941

В послесловие (послевойну) входило немало поэтов, в том числе — Ксения Некрасова. Она у Слуцкого прошла по жанру воспоминания. Если учесть, что о женщинах этот лирик в интимном духе почти не писал и за долгие годы в его мужской памяти возникает лишь одно женское имя, и то — Жаннет, солдатская любовь на ходу, — стихи о Ксюше покоряют непритворной нежностью и участием в судьбе женщины, которую угораздило стать поэтом. Где-то в те же годы о ней написал и Ярослав Смеляков:

Что мне, красавицы, ваши роскошные тряпки, ваша изысканность, ваши духи и бельё? — Ксеня Некрасова в жалкой соломенной шляпке в стихотворение медленно входит моё.
(«Ксения Некрасова»)

Эта шляпка неповторима. Слуцкий учил молодых поэтов в своей студии 1970-х годов: Смеляков — это эпитет, никакой метафоры, лишь эпитет. А правда — что лучше жалкой соломенной шляпки? Кто скажет лучше и точней? Разве что Слуцкий: «Выпала седенькая коса» («Как убивали мою бабку»)...

Ксюша у Слуцкого — такая:

У Малого театра, прозрачна, как тара, Себя подставляя под струи Москвы, Ксюша меня увидала и стала: — Боря! Здравствуйте! Это вы?
А я-то думала, тебя убили. А ты живой. А ты майор. Какие вы все хорошие были. А я вас помню всех до сих пор.
Я только вернулся после выигранной, После великой второй мировой И к жизни, как листик, из книги выдранный, Липнул И был — майор. И — живой. Я был майор и пачку тридцаток Истратить ради встречи готов, Ради прожитых рядом тридцатых Тощих студенческих наших годов. — Но я обедала, — сказала Ксения. — Не помню что, но я сыта. Купи мне лучше цветы синие, Люблю смотреть на эти цвета. Тучный Островский, поджав штиблеты, Очистил место, где сидеть Её цветам синего цвета, Её волосам, начинавшим седеть. И вот, моложе дубовой рощицы, И вот, стариннее дубовой сохи, Ксюша голосом сельской пророчицы Запричитала свои стихи.
(«Ксения Некрасова»)

О цветах Слуцкий написал в первом стихотворении, посвящённом Тане. Сюжет практически тот же:

Воспитан в духе жадной простоты с её необходимостью железной, я трачу на съедобное, полезное, а Таня любит покупать цветы.
(«Воспитан в духе жадной простоты...»)

Эти две женщины невольно сливаются. Их сращивает поэзия или повод к ней:

...цветок, цветок, цветок пришёл ко мне — на малое великое подвигнет.

Слуцкий вообще склонен объединять женщин. В превосходном стихотворении «Мариэтта и Маргарита...» он подвёрстывает к Шагинян с Алигер ещё и Берггольц, и эти три великолепные фурии дают прикурить — режут правду-матку — самому высокому начальству.

Поэзия и правда. Слова женского рода.

Это этюды женских типов, хотя Ксюша — полномасштабный, развёрнутый портрет.

Совершенно индивидуален и эпически могуч портрет бабки — «Как убивали мою бабку». Или — старуха из «Старухи в окне», немка из «Немки». Умение писать отдельную женщину было присуще ему, но долгое время он изображал женщин если не массово, то коллективно. Отдельная женщина либо тонула в каком-то общем действе: «Ревёт на пианоле полька» («Как залпы оббивают небо...»), либо заявляла о себе лишь одним поющим голосом («Воспоминание»; опять воспоминание...). Редко у неё было имя и лицо, как у вдовы Ковалёвой Марии Петровны («Память»), чаще женщины Слуцкого группировались в нечто общее («Три сестры»). Чуть не единственный раз, когда он привлёк в свои союзники Блока, нещадно пародируя и его, и в известной степени сам пафос мировой революции:

~ 48 ~