– Ты знаешь, куда отсюда идти? – спросила я.
Как ни крути, а нам предстояло теперь топать вниз, если только мы были еще на это способны. Я надеялась, что там мы найдем не только обычное лекарство для Вика, но и какое-нибудь противоядие.
– Да, – ответил Вик. – Если только дверь не завалена левиафаньими костями.
Снова со стороны города послышался ослабленный расстоянием рев, судя по этим громовым раскатам, исход схватки оставался неясен.
– Скажи, когда будешь готов, – попросила я.
Сама идея встать на ноги представлялась мне путешествием в далекие, волшебные земли, лежащие за зыбучими песками.
– Я готов, – ответил Вик, скрежеща зубами. И, упершись рукой о пол, встал.
Я тоже поднялась и потопала за ним. Голова закружилась почти до обморока, но я как-то оклемалась, рюкзак словно тяжелый маятник качался на плече. Вик схватился за мое запястье и потащил за собой, морщась от боли.
– Мы почти на месте, – сказал он. – Дверь должна быть где-то здесь.
Все слова, которые мы теперь говорили друг другу, были очень практичными, словно теперь, у самого края смерти, другие было произносить уже поздно. То, что мы должны были сказать друг другу, надо было сказать раньше, до того, как мы узнали свое будущее.
Проходя лабиринтом из обломков стен, напоминающих детали пазла, мимо брошенных сломанных столов, сложенных в поленницы, и скелета левиафана, лежащего на всем этом, будто обессилевший охранник, мы с Виком замечали многочисленные признаки заброшенности и запустения. Кучи бумаг, присыпанные пеплом. Небольшие палатки, приютившиеся там и сям, с кострищами неподалеку, обычно сосредоточенные вокруг покинутых лабораторий – открытых всем ветрам и зачастую – разгромленных Мордом, причем, похоже, разгромленных целенаправленно, потому что остальные помещения остались нетронутыми. Время от времени попадались мертвые тела, одни жались по углам, другие лежали под открытым небом. Впрочем, это место с трудом функционировало и было наполовину разрушенным еще до того, как Морд сорвал с него крышу. Его разрушили не столько гражданская война, сколько нарастающий хаос.
Больше всего мне действовали на нервы медведи. Медведи были повсюду. Фотографии медведей и картины с медведями – рваные, покоробившиеся от влаги, висели на стенах. Грубые статуэтки медведей и медвежьи бюсты. Медведи бегущие, идущие, сидящие на корточках. Рисунки, изображающие медведей. Похоже, все это использовалось при создании последышей, а теперь милосердно тонуло в тенях, скрытое от нас темной ладонью ночи. Страсть, с которой выжившие сотрудники Компании присоединились к культу Морда, была совершенно очевидна. Или так проявилась их глубинная потребность в решении проблемы? Используя оставшиеся знания, они работали, служа Морду, отчаянно служа ему, но в итоге он все равно их уничтожил.
Мы, впрочем, так и не обнаружили никакой потайной двери, и поиски на нижних уровнях напоминали блуждание двух пьяных от слабости, болезни и ран людей, поддерживающих друг друга, чтобы не сломаться и кое-как перелезать через завалы обрушившихся потолков, шатающихся несущих стен, дыша пылью и уже равнодушно глядя на очередной труп.
Но для Вика это было все равно что вернуться домой, в то место, которому он желал смерти. То, что Компанию уничтожил не он, а кто-то другой, было для него невыносимым, но я радовалась этому его чувству, потому что оно разожгло в нем огонь, горящий все ярче и чище, может быть, еще на какое-то время.
Однако чем дальше, тем больше Вик привыкал к зрелищу погибшей Компании. Место, где он давно не был, оказалось совсем не таким, как в его воображении. Все люди, занимавшие его мысли, умерли, вероятно, много лет назад. Он же, вернувшись, снова стал сотрудником Компании, как будто место определяло человека, а не человек место.
Пока мы так бродили, опасение того, что не осталось ничего, питавшего наши надежды, гнало его вперед, заставляя искать хоть что-нибудь знакомое, не изменившееся с тех пор, как он был здесь в последний раз. Однако в нас гнездилось и иное знание, знание о тикающих часах, пришедшее к нам от Борна. Борна, сражавшегося с Мордом. Скоро все могло стать бессмысленным, даже если бы я помогла Вику спуститься глубже в этот неподвижный, безучастный ко всему мусорный омут, одновременно бесполезный, таинственный и тоскливый. Мы больше не слышали отдаленного рычания Морда, то ли из-за того, что забрались слишком глубоко, то ли потому, что Морд победил.