Наконец, Борн сдался.
Вернее, осознал, что должен был сделать. Единственное, что ему оставалось сделать. Он не мог выиграть эту схватку. Возможно, его и создали оружием, но не закоренелым убийцей, каким сделался Морд. Тот до самого конца продолжал бы грызть противника, чтобы только слышать хруст костей, даже испуская последний, задушенный вздох, последний фонтан крови. Морд никогда не остановился бы и не сдался.
Того, что произошло дальше, целиком не видел никто, все видели лишь отдельные обрывки. Но в моей памяти сложилась целостная картина.
Борн внезапно изменил тактику. Вместо того чтобы вытягиваться в высоту, он сплющился и начал растекаться вширь. Морд продолжал вгрызаться в его плоть, уже наполовину увязнув в ней, пытаясь добраться до сердца противника, вырвать этот пульсирующий комок на потеху всему городу. Он все больше погружался в тело Борна, а тот продолжал растекаться все шире, его края начали изгибаться, Борн стал напоминать огромный цветок страстоцвета. Сложный, многолепестковый и очень красивый.
Должно быть, Морд принял это за поражение и вообразил, что тот умирает – именно поэтому дальнейшее произошло так быстро. Морд вздыбился, высоко приподнялся на задних лапах и кинулся вниз, прямо в середину этого «цветка» со все удлиняющимися лепестками. Морд провалился внутрь Борна, чьи щупальца вдруг сомкнулись над его головой, образовав подобие решетки. Борн взвился, заключив врага в себя, как в мешок. Лишь голова Морда еще виднелась через отверстие наверху.
Слышались приглушенные крики, вой, жалобный скулеж, яростный рев и лязганье могучих челюстей: Морд изо всех сил пытался вырваться из живой тюрьмы.
Борн же рос и рос, словно всасывая в себя воздух. Звуки прекратились.
Ослепительная бело-голубая вспышка расколола мир яростной волной света. Я упала, закрыв Вика своим телом. Но жара не было, только где-то рядом, мне показалось, совсем близко, раздался оглушительный удар грома. И, могу в этом поклясться, у меня в голове прозвучало слово. Кто-то произнес мое имя: Рахиль… Которое теперь означало нечто совершенно иное, чем еще несколько мгновений назад.
Какую-то долгую минуту я лежала не шевелясь, гадая, что увижу, поднявшись на ноги. В конце концов я встала и посмотрела на город. Мертвых тел видно не было. Вообще не было никаких останков. Стервятникам не досталось ничего.
Морд с Борном исчезли, словно и не существовали никогда. Город затих, только поскуливали горюющие последыши, да струйки дыма по-прежнему поднимались там и сям над руинами.
Я чувствовала себя опустевшей. Горевала о своей потере, едва могла дышать от горя.
Он родился, но его породила я.
Я знала, что в конце Борн испытывал ужас смерти. Знала, что он мучился не напрасно, оставив нам в дар лучшую жизнь. Я горевала о ребенке, которого помнила – добром, любопытном, милом ребенке, который просто не мог перестать убивать.
Что случилось потом и как все изменилось
Мой рассказ приближается к концу. Собственно, осталось написать только о моей теперешней жизни.
Возле колодца, в конусе, служившем нам временным убежищем, я кормила Вика с ложечки, словно он был редкой и хрупкой птичкой, пока его организм избавлялся от остатков яда. Я заставляла его пить воду, промывала и перевязывала раны. Разговаривала с ним, хотя он по-прежнему меня не слышал, и все время держала его за руку. Еще я охраняла его от врагов, но их больше не было.
Все это время я рассказывала ему, как его люблю. Что он – личность, и что он – человек. Я снова и снова повторяла, что люблю его, потому что мне казалось – умолкни я хоть на минуту, и он умрет, а у меня никогда больше не будет шанса сказать ему об этом.
Мы с ним вечно находили друг друга, теряли и находили снова – так было всегда в нашей жизни. Я не знаю, как еще это выразить. Возможно, только мое прощение могло сделать Вика человеком. И мы могли бы быть людьми вместе.
Дождь шел три дня и три ночи. Это само по себе было странно, но дождь был совершенно необычным. С неба сыпались самые разнообразные существа, и еще больше их прорастало из упавших на землю капель. Высокие заросли травы покрыли землю вокруг конуса, расстилаясь волнующимися полосами, я заметила новые листочки на давно уже мертвых деревьях на склонах холмов. Позднее я узнала, что на многих улицах города распустились цветы и разрослись лианы, о которых уже много лет никто слыхом не слыхивал. Сквозь шум дождя доносились трели птиц, давно попрятавшиеся животные потихоньку выходили из своих укрытий.