– Потому что если это не так, он – самое эффективное существо, какое я когда-либо встречал.
– Слишком поздно разбирать его на запчасти, Вик. От него живого нам будет куда больше пользы.
Настало время познакомить его кое с какими фактами.
– Поздно, но не по этой причине, – возразил Вик. – Мне надо было с самого начала проявить больше твердости. Зря я тебя послушал.
– Если бы ты тогда меня не послушал, то сейчас мы бы с тобой не были вместе.
– То есть сейчас, по-твоему, мы вместе? – Вик бросил на меня пронизывающий взгляд. – А не просто существуем под одной крышей?
Я ответила не сразу. Легкость, с которой я овладела им, теперь представлялась мне проблемой. Не потому, что я вернулась к нему, а потому, что он не сопротивлялся, не задал никаких вопросов, оставив их на потом, несмотря на все наши трудности. Это означало, что у меня была над ним власть, о которой я прежде только догадывалась. Хотя можно было и догадаться, раз уж он сохранил мне Борна.
– Мы вместе постольку, поскольку у нас нет друг от друга секретов, – проговорила я.
Наверное, это было нечестно, зато – правдой. У Вика были от меня секреты.
Он глядел, сжимая в руке шест с фильтром на конце, с помощью которых отсеивал самых мелких обитателей зелено-оранжевого бассейна. В воде булькали подросшие зародыши биотехов, выныривали на поверхность и вновь уходили в глубину. В зеленоватом свете Вик выглядел еще более странным, чем Борн.
– Я знаю, что он разговаривает, – произнес он. – Борн ведь разговаривает? Я сам слышал. Однажды Борн сказал, что, может быть, он – оружие.
– Ты слышал? – Я с трудом подавила гнев. – Иными словами, подслушивал у моей двери?
И вновь мне показалось, что проблема Борна может привести к разрыву. Мысль, что в результате мы превратимся в чужаков, вынужденных делить квартиру, поскольку у них нет иного выхода, была мне поперек горла.
– Ничего подобного. – Вик покачал головой. – Я напоролся на него в коридоре. Он говорил об этом двум ящерицам, которых сам же и убил. Меня он не заметил.
Да, Борн частенько разговаривал сам с собой. Теперь он стал еще больше себе на уме, даже оставаясь со мной. Почему-то это ранило меня больше всего. Ранило чувство, что одной меня ему мало.
– Никакое он не оружие, ты ослышался. Он даже не понимал, что говорил.
– Возможно, – пожал плечами Вик.
В его глазах сквозила боль, ведь я так и не признала, что предала его, скрыв умение Борна разговаривать.
Тогда я полностью и бесповоротно капитулировала, постаравшись смягчить эту боль поцелуями и сексом. С одной стороны, я все еще его хотела, а с другой – так не пришлось бы ничего объяснять. Разговоры несут беду. Язык наш – враг наш. Хватит с нас разговоров.
Что же влекло меня к Вику? Что вообще привело меня к Вику? Я не хочу приукрашивать его в ваших глазах, придумывать какие-то оправдания, делиться с вами личным или подавать повод для симпатий и антипатий.
Вероятно, в самом начале, это было тем же самым, что позже привлекло меня в Борне. Я помнила детское наслаждение, с каким он принимал те простые вещи, которые подавляли или блокировали его испуг, его страх, его стресс. Все эти банальные, избитые, сентиментальные клише вроде солнечного луча или бабочки. Они составляли разительный контраст с его болезненной подозрительностью. С настороженностью, которую он носил словно экзоскелет, защищающий маленького застенчивого мальчика.
Даже в эти трудные, напряженные и неопределенные времена, чувствительность еще могла к нему вернуться. Всего через два дня после нашего разговора я исподтишка наблюдала за ним, весело носившимся по коридорам Балконных Утесов с криком: «Я могу это сделать! Я могу!»
Даже подумала тогда, уж не повредили ли диагност-черви его мозг, иначе с чего это ему быть таким счастливым? Я давно уже не помнила его таким. Наверное, он был пьян. Затем, когда я позже зашла к нему, Вик был вновь сама серьезность. Неужели он мог проявлять светлую сторону своей души только в одиночестве?
Но это мое объяснение запоздало. Теперь же я могу говорить только о призраках. Он мог быть добрым, мог быть заботливым. Он мог быть идеалистичным. Это я знаю. Но точно так же я знаю, что он приписал мне слова, которых я не говорила. Я ведь никогда напрямую ему не говорила, что он должен принять Борна, или что Борн – мой друг.
Как Борн дал мне понять, что ему требуется личная жизнь
Через несколько дней после того, как я встретила Борна в городе, он огорошил меня официальным заявлением, что уходит из моей квартиры. Объявляя о своем решении, Борн сделался маленьким и, как он сам это называл, «респектабельным». Почти гуманоидом, несмотря на переизбыток глаз. В действительности же его «респектабельный вид» походил на то, как выглядит человек, претерпевший какую-то мучительную и сомнительную трансформацию в сухопутного спрута с четырьмя ногами вместо щупалец. Именно в таком образе он и явился просить об одолжении. Кто-либо другой, встретившись с подобным «милашкой», с воплями убежал бы прочь.