– Ах, переехать? Ишь ты, – глупо пробормотала я.
При одной мысли об этом мои руки затряслись. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, а в голове зашумело, будто там забило крыльями множество чаек. Неужели он это серьезно? Нет, не может быть. Никуда я его не отпущу.
– Да, Рахиль, – ответил Борн, распространяя запах жимолости и морской соли, что было его способом воздействия на меня. – Рано или поздно это должно было произойти.
Да ну? Прямо-таки должно? Мне вот даже в голову подобный поворот событий не приходил. Я могла с закрытыми глазами пройти по всем ответвлениям туннелей Балконных Утесов, но будущее оставалось для меня непроницаемым. Борн существовал здесь, в сердце всех этих линий, нарисованных моим воображением. Я вырастила его в своей квартире, мы будем жить здесь с ним вместе, и так будет всегда.
– И куда же ты собрался? – только и смогла выговорить я.
– В другую квартиру Балконных Утесов.
– Почему? – беспомощно пробормотала я, глядя на него.
– Мне требуется личное пространство, – ответил он таким тоном, что я, несмотря на свое смятение, растаяла от умиления. – Мне нужна личная жизнь. Уединение.
– Хочешь сказать, я тебе мешаю?
– Нет. Просто я должен пожить самостоятельно. Обещаю, что буду тебя навещать. А когда окончательно устроюсь, ты сможешь приходить в гости, и все у нас станет хорошо.
Следовательно, он выбрал себе настоящий клоповник, где работы предстояло непочатый край. Или подходящие для жизни апартаменты, по мнению Борна, сильно отличались от моих, что тоже не могло меня не задевать.
Не удавалось отделаться от ощущения, что он вычитал эту сцену в одной из книг и теперь старательно играл роль. Вероятно, по сценарию мне полагалось раскричаться, наотрез ему отказать или затеять длинный, нескончаемый, тупиковый спор о том, как он неправ. Но поступить с Борном таким образом я не могла.
Какая куча плохих или «не таких уж и плохих» мыслишек, недостойных нас обоих! Я проклинала себя, ела поедом за то, что не знала, как быть хорошей матерью. К примеру: если я теперь запрещу ему выходить из дому, отнесусь с пренебрежением к его желаниям, то, возможно, так ничего и не пойму, пока он меня не покинет. Или: не является ли его желание естественным этапом развития ребенка, покидающего родимый дом, выбирающего свой путь? Его взросления? Вот только в этом городе не было путей, не было места, где можно было бы закрепиться, чтобы жить как все, в безопасности, пусть даже я и постаралась вложить ему в голову представления о нормальной жизни и мертвые прописные истины.
– Хорошо, но с условием, – сказала я наконец. – Установим правила. Если ты их нарушишь, то вернешься обратно ко мне.
Я все еще не понимала, откуда взялась у него эта идея отделиться и жить одному, идея, казавшаяся мне ужасной и отвратительной. Не внушили ли ему ее извне? На заднем плане продолжал вопросительным знаком маячить тот мелкий лис.
– Какие правила?
– Во-первых, ты будешь навещать меня каждый день.
– Разумеется, буду! – Похоже, его огорчило мое подозрение, что он не собирается этого делать, если только это не было игрой моего воображения.
– Во-вторых, ты не будешь выходить в город без меня. То есть на данный момент это означает, что ты вообще не будешь выходить наружу. Можешь, если уж хочется, протискиваться под дверями своей квартиры, но ни шагу из Балконных Утесов!
– Хорошо, Рахиль. В любом случае я буду занят. Буду украшать свое жилище.
– А еще ты будешь помогать мне по мере надобности. И Вику тоже.
Было просто жизненно необходимо, чтобы Вика и Борна как можно скорее связало нечто большее, чем настороженность. Оба знали о существовании друг друга. Вскоре надо будет официально их познакомить. Кроме того, нужно приложить все усилия, чтобы у Вика сформировался положительный образ Борна, пусть даже я несколько раз и села в лужу.
– Я готов, – ответил Борн. – По рукам?
– По рукам, – нехотя согласилась я, словно мы действительно подписали некий договор.
Договор этот уязвил меня в самое сердце, однако тяжесть потери несколько отступила. Он же будет рядом. Он останется с нами.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо-спасибо.
Борн раздулся, раскинул крылья морского ската и заключил меня в пылкое, всеобъемлющее объятие, которое я стойко перенесла, скрывая боль и гадая, почему мне так грустно. Борн стал таким сильным, что даже невинные его порывы грозили синяками.