Он не двинулся, даже когда я склонилась к нему и поцеловала в губы в награду за созерцание бездны. Или, может быть, за то, что он не был ни Мордом, ни Морокуньей, ни последышем, а просто самим собой.
Затем я вступила в борьбу с его жилистым телом. В глазах Вика проявились вопрос о моих намерениях и беспокойство, чем же мы стали после бурной ссоры.
Я же намеревалась только сопеть, как Мордов последыш. Сопеть и рычать, обхватив Вика. Вцепиться в него и дышать ему в ухо, став настоящей медведицей. Во всем, за исключением поцелуев.
Может быть, я малость спятила после бойни. Или пыталась, таким образом, выпрыгнуть из собственной кожи, помня о том, как мои родители играли свои роли, и роли эти означали быть моими отцом и матерью, а причина, по которой я воспринимала их как актеров, крылась в той невероятной скрытности, между тем как они должны были ослабить бдительность, показать мне свои страхи и сомнения, отчаяние и безысходность, когда наша ситуация становилась все хуже, а мир демонстрировал свой истинный дурной нрав. Но из-за меня они только и делали, что притворялись, и как же мне хотелось вернуться назад и посоветовать им не поступать так. Все, что мне хотелось теперь, это увидеть их самими собой, запомнить их. Вот о чем я думала, глядя сверху вниз на лицо Вика и желая, чтобы мы раскрылись друг перед другом, забыли, что Вик тоже играет роль. Как и Борн. Наши жизни стремительно катились в тартарары.
– Последыши тебя услышат, придут и слопают нас обоих, – чуть погодя прошептал Вик, видимо, после того, как убедился, что сама я не собираюсь его лопать.
Мы были близки, восхитительно близки.
– Тебе бы понравилось.
– Нет, это тебе бы понравилось!
И мы сердито, скованно засмеялись.
Он прекратил сопротивляться, позволяя мне целовать его вновь и вновь, обнюхивать, как медведице. Вот что означало примерить на себя шкуру Морда или Мордовых последышей. Сопение, сознание огромной силы, добыча, которой не уйти. Прижавшись к Вику, распластавшись на нем, я впервые поняла, что счастье не приходит к нему по щелчку пальцев. Не счастье вообще, а его отблески. Отблески счастья промелькнут мимо, если только Вик не поймает их с помощью своих алко-гольянов или мемо-жуков; бремя его жизни слишком тяжело, он ни на минуту не забывает о нем, бремя, которое, должно быть, сопровождает его с рождения.
Находиться сверху мне было нелегко из-за чрезмерной худобы Вика. Какое-то время спустя, когда над зданием Компании поднимались вверх черные дымы, а люди в низине, лишившиеся убежищ, судорожно искали новые, я скатилась с Вика и вытянулась рядом, положив руку ему на грудь. Надо же, такое хрупкое сердце у такого твердого мужчины.
– Как же нам быть, Рахиль? – спросил Вик. – Я не знаю. Я больше ничего не знаю.
– Укреплять Балконные Утесы. И ждать, – ответила я.
У меня кончились хитрые ловушки, а единственный план, который приходил мне в голову после вида Морда, напавшего на Компанию, это надежда, что кто-то придет и спасет нас. Только некому было приходить.
Мы еще какое-то время продолжали обнимать друг друга в том тайном месте, в нежданном укрытии, а город продолжал тлеть, и мир продолжал меняться, забыв о нас.
Как я пыталась выйти из положения
Хотя мы не знали, жива Морокунья или погибла, главной нашей бедой стали последыши, заполонившие город после ракетной атаки. В то время они так часто мне снились и я так много о них думала, что уже не могла разобрать, что из этих снов и мыслей – мое, а что – чужое, внушенное кем-то. Именно так: я себя чувствовала, словно это была уже не совсем я. Какое-то время казалось, что всем происходящим управляют последыши, и все это наваждение – результат их фокусов. Даже отказ Борна читать мои книги представлялся теперь частью их плана, до такой степени я потеряла рассудок. В моих снах последыши научились летать, окошко в крыше над бассейном вдруг распахивалось и в его зияющий зев устремлялись последыши, чтобы завербовать Вика, и тот начинал злоумышлять с ними против меня и Борна с целью единолично завладеть Балконными Утесами.
Мордовы последыши, спотыкаясь, как пьяные, в лужах пролитой ими крови, рычали слова на неслыханном прежде языке, их клыкастые пасти даже во время нескончаемых убийств изрыгали мысли и желания, которых не имел никто и никогда в этом городе. Даже сам Морд. А мы по внутренностям их жертв пытались угадать, чего же на самом деле хотят золотые медведи, пытались отыскать смысл… хоть в чем-нибудь.