– Да понимаю я, – нетерпеливо ответил Борн. – Но ведь есть и другие пути.
– И что же нам, по-твоему, делать? – полушутя-полусерьезно спросила я, мне на самом деле стало любопытно.
– Я пока не уверен.
– Дай мне знать, когда поймешь.
– Сегодня я встретил старого человека. Он копал яму.
– Ну и?
– Он копал яму и разговаривал со мной.
– А он, случайно, не заметил, как ты выглядишь? – поинтересовалась я, про себя подумав, не был ли этот «старый человек» персонажем какой-нибудь очередной книжки.
– Не заметил. Сказал, что он не местный.
– Ничего удивительного. Мало кто из тех, кто старше тридцати, родился здесь.
– Старик сказал, что ищет еду. Но все, что я там увидел, были только корни.
– Может, он был уже совсем старым?
А может, рыл себе могилу, поскольку ему хватило ума предвидеть свое будущее.
– Еще он сказал мне, что нужно уметь отказываться от чего-то, если хочешь куда-то добраться. Так он сказал. И так я собираюсь отныне поступать. Потому что хочу куда-то добраться.
– А раньше ты не замечал? Все снаружи пытаются обеспечить себе лучшее будущее. Особенно старики, копающие ямы.
– Это сарказм?
– Ага.
Он впервые задал подобный вопрос, видимо, сарказм был мне несвойствен.
– Помоги мне, Борн, – попросила я, по-прежнему держа в голове, кем для него являюсь, мне очень не понравился его измученный тон. – Мне требуется твоя помощь в Балконных Утесах.
– Думаю, я смогу уделить тебе часок, – ответил он так, будто его ежедневник распух от обилия назначенных встреч.
Я просто хотела дать ему задание, которое его отвлечет и в то же время поможет нам. А заодно – поможет держать подальше от всяких стариков, копающих ямы.
Большинство ночей проходило теперь под какофонию яростных воплей и с ощущением скрытого движения. Шум и эхо от шума, причитания, рык… Кого-то убивали, кто-то убивал сам. Звуки города, разуверившегося во всех правителях и в собственном будущем. Даже Морд временами рычал от недовольства гамом, а над нами, там, где когда-то лежала его голова, рыли норы последыши. А может быть, рыли люди Морокуньи? Все крайне запуталось, и каждая сторона пыталась выдать свои убийства за работу соперников.
Морокунье в этом отношении повезло больше: последышам явно не хватало изящества. Еще один характерный звук в ночи: хрип агонизирующих людей, умирающих на улицах, тех, кто ушел от последышей, но не избегнул их яда. Вскоре и Морокуньины мутанты обзавелись как усиленными панцирями, так и собственным токсином, выделяемым их когтями, которыми они тщетно надеялись проколоть толстую медвежью шкуру. С этими «нововведениями» жизнь сделалась короче, но веселее, хотя их скорость все же нервировала.
Борн изобрел слово «ноктурналии», подразумевая жизнь, внезапно активизировавшуюся, когда на город опускался мрак. Собственно, ночная жизнь с ее особенным ритмом не исчезала никогда, хотя мы ее избегали. Но теперь в нее влилось множество странных чужаков, рыскающих под покровом темноты, делая ночь особенно опасной. Мы понятия не имели, кто они и откуда, не знали, каковы их привязанности, как не понимали и бурного распространения тех, кто после провала Морокуньи принялся поклоняться Морду, перейдя на сторону Великого Медведя и отдав ему свою преданность в глупой надежде, что за это он как-то их защитит.
Барометром нашего отчаяния стала ночная стрельба. Патронов в городе было так мало, что каждый выстрел, близкий ли, далекий, казался началом последней битвы. В те ночи, когда количество выстрелов переваливало за дюжину, мы уже верили, что нас вот-вот смоет кровавый девятый вал. Ночные огни также превратились в невиданные прежде ловушки. Крошечные островки жизни, от которых уже не ждешь ничего хорошего.
Морокунья так и не объявилась, однако о ее последних подвигах много болтали. Слухи росли и множились, возникали все новые истории, и постепенно в людских устах она превратилась в мученицу. Одну такую историю, словно ценную добычу, притащил мне Борн. В ней повествовалось об удивительной птице с прекрасным оперением, прилетевшей в город. Очень странной птице из тридевятого царства. Она летала, заблудившаяся и потерянная, пытаясь найти дорогу обратно. Пытаясь понять, куда же она попала и что ей теперь делать.
Но так ничего и не придумала. А на следующий день кто-то, кто пытался ее поймать, сломал ей крыло. Птица ускользнула, улетела как смогла. Однако вскоре какой-то бродячий биотех изловил ее, убил и съел. Потом этого биотеха поймала Морокунья и пустила на запчасти. И снова странная птица летает по городу, только уже – по воле Морокуньи, и никто не смеет к ней прикоснуться, потому что птица эта – ее посланница. Только теперь всем стало ясно, зачем прилетела в город странная птица.