Я видела Морда всяким. Голодным и томимым жаждой. Страдающим от потаенной боли. Раненым, поджимающим поцарапанную лапу. Но никогда прежде я не видела его покорившимся, впавшим в отчаяние или смотревшим как смертный. Не видела ни я, никто другой. Мы все пребывали на пороге то ли страха, то ли новой надежды. Самым главным вопросом в городе стал вопрос о том, может ли Морд умереть.
– За всем этим стоит Морокунья, – говорил мне Вик. – Морокунья вернется.
– Да ну? – откликалась я, хотя мне было почти все равно.
Контакты Вика поредели, однако у него сохранялось чутье на новости. В последующие дни до нас дошел слух, что это люди Морокуньи пробрались в здание Компании, просочившись сквозь заслон последышей, и выключили или испортили какое-то устройство, что и привело к низвержению Морда. Другие полагали, что своим нынешним «пехотным» статусом Морд обязан некоему задержавшемуся до поры эффекту от разрушения здания Компании, повредившего механизм, который теперь окончательно вышел из строя. Или объясняли случившееся тем, что поклонники Морда из числа служащих Компании окончательно разуверились в нем.
Что из этого было правдой, меня тогда мало волновало и не трогало, сможет ли Морд летать. Я переживала собственное тяжелое потрясение и утрату, которую было уже не исправить. Остался город, и мы должны были идти дальше, будто ничего не случилось, не выказывая ни слабости, ни растерянности. Все, что следовало для меня из факта ослабления Морда, – это необходимость приложить усилия и глядеть в оба, чтобы вовремя увидеть, что может еще произойти лично со мной, обессилевшей без Борна.
Дни шли, и стало ясно, что Морд больше не взлетит. Из города ушел странный звук, который мы не замечали, потому что он никогда не стихал. Звук этот напоминал тайное манипулирование воздухом, он оставлял так мало следов, что я почти не могу его описать. Очень незаметный, очень гладкий, лишенный какой-либо окраски, вкуса и запаха, и мы поняли, что теперь нам будет его не хватать, даже если и не могли как следует вспомнить тот тембр. Я нутром почуяла, что этот фоновый, почти подсознательный гул, означал одно: Морд может летать.
Мне вспомнились дополнительные органы чувств Борна. Я начала размышлять о Компании и Морде, задаваясь вопросом: что еще есть в городе такого, чего мы сейчас не слышим, а услышим лишь тогда, когда оно стихнет?
Слабые, но бесспорные признаки возвращения Морокуньи начали проявляться куда ближе к нашему дому. Как-то раз Вик с виноватым видом предложил мне сходить к северному выходу из Балконных Утесов и полюбоваться на открывающийся оттуда вид. Я понимала, что Вик пытается меня отвлечь, облегчить боль от потери Борна, выманить из пустоты, образовавшейся в моей голове, иначе он просто сказал бы, в чем дело. Но я все-таки пошла.
Сразу за северным входом Морокунья, или еще кто-то, подобрала трех мертвых «астронавтов», выброшенных туда Виком, выкопала три открытых могилы, положила в каждую по телу и написала на деревянных табличках: Вик, Рахиль, Борн.
Рядом на земле палкой было накорябано: УБИРАЙТЕСЬ.
Сведения Морокуньи, если это действительно была она, а не ее подчиненные или вообще кто-то другой, сильно устарели. В Балконных Утесах оставались только двое из нас, и там стало куда более пусто, чем прежде. Увидев эти могилы, я первым делом решила, что Морокунье не хватает чувства меры. Вероятно, до тех пор, пусть мы и были врагами, я ее переоценивала, находя определенное утешение в мысли о том, что она, возможно, – надежда на будущее города, что после кровопролития и отвратительных войн придет мир и стабильность.
Пока я там стояла, из-за кучи шлакоблоков, утопающих во мху, появился знакомый лис. Только он не был настоящим лисом. Теперь, в свете дня, становилось видно, что это – разумный биотех-потеряшка. По-моему, в густом мехе на груди даже мелькнули рудиментарные ручки. Да и острый взгляд был слишком человеческим.
– Передай Морокунье, чтобы отстала от нас, – сказала я лису, хотя не верила, что он – ее посланец.
Скорее уж, посланец Борна. По крайней мере, я на это надеялась. Лис выразительно посмотрел на меня. Видимо, я должна была о чем-то догадаться, но все эти тонкие намеки и знаки меня не интересовали.