– Проваливай, – сказала я.
Лис оценивающе наклонил голову и тявкнул.
– Проваливай, – повторила я.
Лис сделал что-то со своим мехом, который оказался и не мехом вовсе, а каким-то биолюминесцентным фокусом, и… начал медленно, по крупицам, растворяться, пока не исчез совсем. Впрочем, исчез лис только из поля зрения. Кажется, я услышала удаляющееся «топ-топ-топ» мягких лапок.
Интересно, он всегда это умел или его научил Борн?
Я уже несколько устала от того, что мертвых «астронавтов» весьма непочтительно тягают туда-сюда, как каких-то безродных бродяг. И, по правде говоря, видеть их больше не могла.
Поэтому решила наконец уделить ребятам толику драгоценного времени. Вернувшись домой, нашла ржавую лопату и похоронила их прямо в тех же могилах, выбросила таблички, затерла подошвой ботинка слово «УБИРАЙТЕСЬ» и даже произнесла несколько прочувствованных слов над могилами, которые присыпала сосновой хвоей и мхом, чтобы они не бросались в глаза.
– Покойтесь с миром, – пожелала я «астронавтам». – Отныне покойтесь с миром и никому не позволяйте втягивать вас в свои дурацкие игры.
Когда я впервые услышала байку о Морокунье и странной птице, та поразила меня, показалась то ли ужасно важной, то ли ужасно трогательной. Показалось, что она что-то такое значит. Но эта история не значила ровно ничего.
Особенно для того привидения, которым я тогда стала. Я стала призраком. Я – призрак. Мои линии начали изнашиваться и рваться. Светлячки в моей квартире потухли. Ванная не работала. Мы ели от силы два раза в день. Для экономии ресурсов я перебралась к Вику, но вскоре и его светлячки приказали долго жить.
Борн писал в своем дневнике: «Сегодня я встретил хорошего лиса. Он пошел за мной. Я хотел его съесть, но он мне не позволил, хотя сильно извинялся. Потом мы немного поговорили. И я решил, что не буду его есть».
Еще одна выдержка: «Первое, что я помню, это нагадившая на меня ящерица. Я ненавижу ящериц, осквернивших мои первые воспоминания. Но я их при этом очень люблю, потому что они вкусные».
И еще: «Река не красивая. Она отравлена. Она полна яда. Я ее исследовал. Я никогда не стану там плавать, хотя, кажется, плавать мне бы понравилось. Во всем этом городе, похоже, не осталось ни единого места, где можно было бы поплавать. Река отравлена, колодцы почти пересохли, пруды Компании тоже ядовиты, что бы там ни утверждал лис, а здешнее море высохло сотни лет назад. Мне бы хотелось принять настоящую ванну, как дети в книжках. Искупаться в старинной ванне на звериных ножках. Хорошенькая помывка – вот то, что мне нужно. Долгое купание. Купание. Борн сидит в ванне. Рожденный купаться».
Еще: «Рахиль говорит, что убивать плохо. Это означает, что я – плохой, потому что делаю то, что убивает. Но я не могу остановиться, оно кажется правильным, как дыхание, и не ощущается так, как должно бы ощущаться „убийство“, ведь я могу видеть их внутри себя, разговаривать с ними, и они остаются теми, кем или чем были прежде, даже ящерицы. Так какое же это „убийство“?»
«Очень тяжело ощущать, что ты находишься в двух или трех местах одновременно, и вести осмысленные разговоры. Я начинаю говорить так, будто не знаю значения слов».
И еще Борн написал в своем дневнике: «Мир сломан, я не знаю, как его починить».
Когда через какое-то время я не обнаружила дневника Борна, то поняла, что его забрал Вик, но это было уже не важно. Наоборот, я была ему за это почти благодарна. Я уже наизусть помнила все, что смогла разобрать, все, что было написано на известном мне языке. Сам дневник больше не имел никакого значения. Его мог забрать у меня кто угодно и когда угодно. Важно было лишь то, что я выбрала, чтобы запомнить.
Отсутствие Борна сильно упростило жизнь в Балконных Утесах. Упростило меня и Вика, сделало наш быт скучнее, лишило чего-то ценного, какого-то бурного многообразия красок, заставило меня думать о себе как о чем-то полуживом. Я чувствовала себя наказанной, маленькой и ненужной. Однако с каждой минутой возрастало и облегчение от того, что моя жизнь приближается к тому, чем она, по своей сути, являлась, освобождаясь от неуместных претензий на нечто большее. Пусть даже это было иллюзией, но что тогда не иллюзия в нашем мире?
Из-за той истории с Борном, чтобы точно знать, мы это или уже не мы, нам с Виком пришлось ввести пароли, которые мы меняли каждый день и пользовались ими, просыпаясь утром или встречаясь в коридоре, отправляясь спать или уходя по делам. Какое-то время мы жили в страхе, что Борн, переменив личину, вернется в Балконные Утесы.
Паролями служили всякие глупости, всего лишь яркие словечки среди прочих тусклых и серых, и большую их часть предлагал Вик, как бы продолжая традицию игр, в которые мы играли прежде, когда я приносила ему биотехов. То, что некоторые из его паролей заставляли меня смеяться, только делало остальные дни еще серее.